Татьяна Алексеева (tania_al) wrote,
Татьяна Алексеева
tania_al

ОЛЬГА ЧИКИНА. «Песни о родине».

Чем сильнее и парадоксальнее впечатление, тем упрямее желание его осмыслить. И не то чтобы «разложить по полочкам», но хотя бы для себя понять, - за что больше всего благодарен автору.

До недавнего концерта Ольги Чикиной в Домжуре (22.04.08) я ни разу не слышала её песен, но зато много слышала об их уникальности. «Это – так ярко, так неповторимо, ни на кого не похоже…», - твердили мне. И всё-таки, как минимум, каждый автор похож на самого себя. То бишь имеет излюбленные мотивы, темы или образы, которые складываются хоть в какую-то целостную картинку. Какими бы пёстрыми и необычными эти образы не казались, а почти всегда за ними угадывается смысловая доминанта – главная авторская печаль или боль, ставшая почвой для всего остального.

Кому – как, а мне проще двигаться к пониманию текстов через особенности сюжета. Наверное, сказывается неискоренимая любовь к «историям», к прозе… Вооружаешься простым вопросом: что повторяется у автора - в разнообразии его сюжетов и персонажей? Где – переклички, созвучия? И чуть ли не первое, что замечаешь у Ольги Чикиной, - многое описано через призму фантазии. Герои чикинских песен живут в фантазиях, в мечтах, представлениях – о себе, друг о друге, о жизни, о будущем.


***

«Вот бы мне сделаться старше,
Вот бы мне красную форму,
Вот бы за Родину нашу,
Храбрый такой, я помер».

***

«Так ясен, чист и светел, купается в заре
Единственный на свете фольксваген в серебре.
Он в лентах и алмазах, голубках и цветах -
Девчонки сероглазой высокая мечта».


***

«Когда б ты согрелся оранжевым уличным светом,
Когда б ты увидел над городом вечный покой,
Когда б ты лежал на снегу и страдал за планету,
Планета тебе рассказала бы, кто ты такой».



И почти в каждой песне Чикиной покровы с фантазии срываются, мир героя рушится. Обычно сам персонаж не подозревает о тщете и пустоте своих мечтаний. За него это знает другой герой, от лица которого поётся песня. Столкновение двух взглядов, двух точек зрения внутри сюжета и разоблачает иллюзии.


***

«Сережа! Твоя барышня станет большой аппетитной супругой
В лиловых полосатых трико, а по праздникам – в белом во всем.
Сережа, даже если ты бросишь ее, ты поедешь по кругу,
Работа и паленая водка – ничто уж тебя не спасет».


***

«Эта дура не одна
В красном платье у окна.
Эта дура и помрёт
В красном.
С ней ботаник молодой.
И он ею занятой.
В нашем классе это всем
Ясно.

Перестань. Перестань.
Не пришла – и ладно, Сань.
Ни к чему цветочки. Точка. »



Иногда фантазии принадлежат интимному «я» - субъекту стихотворения, которого легко принять за лирического героя, за воплощение автора. Казалось бы, наконец-то автор заговорил «от себя». Но и он захвачен всё тем же круговоротом мечтаний, представлений о том, что еще только «будет» или «может быть».


***

«Я сижу на корточках –
Спит моя хорошая собака.
А над нами облачко,
А над ним – высокая звезда –
Светит нам из космоса
И зовет по камушкам и злакам
К домику открытому,
К домику, открытому туда –


Туда – где над нашим огнем будет греться осиновый ветер,
Туда – где мы будем кормить лебедей, лесников и шакалов,
Туда – где мы будем светло говорить, как мы жили на свете,
Туда – где мы будем светлее огней городского вокзала».



Но, как правило, между автором и слушателем в песнях Ольги Чикиной стоит персонаж. Зачастую обнаруживается даже целая «матрёшка», когда за одним персонажем скрывается другой, и вся песня разыгрывается как диалог героев. Применимо к прозе стоило бы говорить о «сказе», «сказовой манере». А в песнях такое устройство поэтического пространства воспринимается как театр – сюжет раскрывается сквозь систему персонажей и отношения между ними.


Уже в этой точке возникает чувство, что в песенном мире Чикиной ничему нельзя верить. В любую минуту история может оказаться чьим-то сном. Персонаж – совсем не таким, каким он сам себя считает. А герой, которого мы доверчиво принимаем за «автора», - всего лишь одним из персонажей.


Поток не сбывшихся, далёких от реальности фантазий фокусируется в ощущение: «всё – обман». Оно-то как раз и объединяет слушателя с героем и другими персонажами песен. Все человеческие маски, всё, что люди из себя строят, всё, чем они себя занимают или утешают, - всё это обман. Или мечта, иллюзия… Но главное, что под ногами – болото, а не твёрдая почва.


И дело не только в человеческой глупости, сознательной лжи или заблуждениях. Главный источник этого «обмана» зовётся «смерть». Смерти подвержены не только живые существа, но и мечты, воспоминания, отношения, надежды…


***

«Вот так вот живешь как паршивый пес.
Вот так вот кладешь свои деньки как карты – внахлест.
Рядом смешные блошки-стишки вертятся.
Пахнут зачем-то смертью.
Правда, без слез, слава богу.
Без слез.»


***

О том, что снега так метут между веток,
Что скоро меня заметут без следа,
Часы бьют с таким торжеством напоследок,
Что скоро забьют Старый год навсегда.


***

«Куда ты летаешь, высокая птица?
Куда он лежит, твой загадочный путь?
Вот тень побежит по закинутым лицам.
А вот уж тебя не вернуть, не вернуть...»


Тут уже начинает казаться, что в песнях Чикиной хозяйничает именно она – тема смерти. Даже если физически никто не умер, а просто жил себе человек в фантазиях, представлял как-то своё будущее… А потом с него в одну минуту всё это сдернули – как покров. Что-то было, а потом вдруг резко закончилось. И ничто его больше не защищает, не поддерживает…

Как итог разоблачения вымыслов и мечтаний, из каждой строчки и каждой песни растёт вопрос: «А что тогда остаётся?». Если мы все умрём, и с этим ничего нельзя сделать, а фантазии – бесплодны, и истлеют раньше, чем тела в земле, то что же от нас остаётся? И что нам – остаётся? И что вообще в этом мире есть надёжного и верного?


***

«…Скоро будет электричка.
Скоро будет темнота.
В темноту уткнётся птичка,
В небе лайнер пропадёт.
Под дождём намокнут спички,
Всё намокнет под дождём.

А меня уже не будет,
А меня уже не будет.
А ко мне уже не пустят
Белых кораблей.
А меня забудут люди,
А меня уже не будет,
У меня уже не будет
Дела на земле».


Постепенно понимаешь, что в песнях Чикиной речь идёт о поиске опоры… Что может стать для человека опорой в состоянии полной пустоты, неприкаянности, одиночества? Тема одиночества у Ольги Чикиной – одна из главных. И неважно – признаётся ли себе человек в своей тотальной одинокости или нет.


***

«Что нам дорого, Миша, из наших потерь,
Нам, отпущенным в мир без всего, наудачу?
Мы одни на планете. Чего ж нам теперь? -
Ничего. Ничего.
Так о чем же ты плачешь?»


***

« - Раз, два, три, четыре –
По болотам, по пескам –
Никого не будет в мире,
Кто пойдет тебя искать.
Никого на белом свете,
И на чёрном никого.
На болоте ходит ветер –
Что ты хочешь от него?»


Одиночество – удел всех персонажей, а не одного лирического героя. Отчасти он сам и умножает всеобщее одиночество в мире. Ведь именно рассказчик (от лица которого поётся песня) разоблачает чужие фантазии - ярко и язвительно. Лишив человека его мечтаний, надежд, ожиданий, бедолагу оставляют голеньким, содрав все одёжки и защиты. Показывают его таким, какой он есть.


Но вдруг в этой авторской беспощадности проступает настоящая, подлинная жалость – не сентиментальная, не иллюзорная. Причем не сильного и умного автора к персонажам, а людей - друг к другу. Всезнающего автора у Ольги Чикиной просто нет. За каждым говорящим оживает равноправный персонаж, который так же заблуждается и верит в пустое, как и прочие.


Значит, выход – во взаимной жалости, в приятии друг друга со всеми нелепостями? Отчасти - да. Только Чикина в своих песнях на этой слишком понятной, хоть и светлой, мысли не останавливается. Она идёт дальше. «Давайте будемте жалеть…» может обернуться такой же бесплодной мечтательностью, как и всё остальное.


При всей ненадёжности фантазий, в песнях Чикиной есть своего рода двойник мечты: предв'идение. Кто-то знает заранее, как всё будет, и рассказывает об этом другому. Иногда в серьёзной форме, а иногда - в игровой, пародийной:


***

«Потерпи, мой дружок, по цветам голубым и янтарным
Мы уедем одни, мы не встретим с тобой ни души,
Ну ещё, может быть, этот твой вечно юный ударник,
Ну ещё, может быть, одичалый твой кот прибежит..»


***

«Завтра удивленные
Встанут пролетарии.
Будут про ученого
Думать и гадать.
На работу трудную
С кнопками и фарами
Желтые автобусы
Будут их катать..»


Из лирических или шутливых предсказаний песенного героя вырастает гораздо более серьёзное предположение: «Есть тот, кто знает всё наперед». Тот, кто видит больше и автора, и героя. Он хоть что-то знает наверняка и может подсказать человеку, что делать. Тут уж естественным путём возникает мотив «взгляда с высоты». Эдакий интуитивно, опытным путём открытый образ Ангела-хранителя. Только эта сила и служит спасением от растерянности, одиночества и вселенской пустоты.


«И дорога пуста, и кругом никого,
И глубокое око коня моего
Понимает, что всех или нет, или спят,
И что можно поехать вперед и назад,
И не знает, что в плеске ночного огня
Кто-то видит меня. Кто-то видит меня».


Неожиданная метаморфоза Ангела-хранителя у Чикиной – невидимая лётчица:

«высоко над землёю летит самолёт
в самолёте девушка-лет-чи-ца
и не видит никто ни коленок её
ни волос её ни её лица
а она видит белые в небе цветы
а такие цветы можно видеть любя
а под ними всегда только ты только ты
она любит тебя она любит тебя»


У разоблаченных и осмеянных мечтаний в песенном мире Чикиной открывается иная, светлая сторона – вера в Чудо. Только грань между простодушием, жизнью в иллюзиях и «верой в невидимое» настолько тонка, что одно с лёгкостью оборачивается другим. Например, за доподлинное чудо жители маленького городка принимают некое таинственное вид’ение:


«А вчера над крышами
Города Дзержинского
Было всем видение
Общее одно –
Ходит-улыбается
Академик Зинченко,
Вот такое вечером
Было нам кино.

Будто бы он плавает
С лютиком и галстуком,
Все вокруг рабочие
Думают-стоят.
Будто б от видения
Этого прекрасного
Светится ужасная
Родина моя».


Вера в чудо у персонажей Ольги Чикиной слишком близко соприкасается с убедительностью суеверий и неотразимостью пьяного бреда. А порой фантастическое событие и впрямь оказывается результатом неполадок с головой:

«Я долбанулась башкой о берёзу.
Какая же темень…
Я матерясь, задираю башку. Я затыкаюсь – ух ты:
Под ОГРОМНЫМ КОТОМ прогибается ветка,
И время
Огибает его, тормозит и уходит в кусты».


Так проступает противоположный «полюс» разочарования и неверия – утопия, безоглядная вера в ежедневную реальность чуда.

«Надо жить доверчиво –
Северными птичками
В тапочках и маечках,
Чётки на руке…».


Будни в песнях Чикиной нередко принимают фантастические очертания, - чуть ли не гоголевские (как в той же песне про кота, который одновременно похож и на чеширского кота из «Алисы в стране чудес», или в песне «про академика Зинченко»). Элементы фантастики, близкого и возможного чуда насквозь пронизывают жизнь.


«Даже дворник ещё не успел подмести
Ультратонкие либресс и прочие штуки -
Я иду на работу в начале шести,
Я никак не возьму себя в руки.


А в воздухе ангел с последней звездой
Под звуки небесной трубы
Ступает на лучик её золотой
И гладит коней голубых.


Вот опять потерялись три нужные тыщи,
Это часто бывает со мной.
Надо мною нависла большая бабища
И орет: "Покажи проездной!".


Новый плащ мой приветствует черная птица,
Теперь его надо стирать.
И мне что-то противны все встречные лица,
Мне тоже охота орать.


А в воздухе кружит сухая листва,
Качает лесных паучков.
И леший внимательный сушит дрова
И кормит щенят молочком...»



Получается, что одна из ключевых особенностей мироустройства – как оно отразилось в чикинских песнях, - равновесие «чёрного» и «белого». Ничто не перевешивает. Всё лишь – оборотная сторона единого целого, зеркало друг друга.

«Никого на белом свете,
И на чёрном никого…»


Так и с фантазией… Зачастую она – обман, обольщение, источник самооправданий. Но она же – и источник творчества, придающего жизни смысл:


«Когда бы ты гонялся в трусах по рязанской метели,
Когда бы ты плакал один от любви к красоте,
Тогда б твои белые птенчики – раз – и запели
Под белой луной на твоём знаменитом холсте…».


Жизнь по законам собственного воображения выводит в главные герои песен Чикиной «дурака». Персонаж у неё часто – дурачок, в самом классическом, русском фольклорном духе. Однако глупость – основание мудрости, потому что создаёт свободу от принятых норм и чужих ожиданий.

Как ни странно, но из «миражности» мира, из того, что «всё – обман», как раз и вырастает в песнях Чикиной тема свободы. Нет бесспорных ответов, нет норм, надеяться не на кого: все кругом – дураки. В этих условиях открывается свобода искать СВОЙ ответ. Или не искать его вообще, а, наплевав на всякие «поиски», просто погреться на солнышке, посидеть на травке…


Так, может, свобода – и есть ответ на все вопросы, даваемый в песенном мире Чикиной? Та самая искомая автором «точка опоры»?


Из-за нерасчленимости «черного» и «белого» главный жанр у Чикиной – трагикомедия, «смех сквозь слёзы». У всего есть изнанка. Одно вечно выглядывает сквозь другое. Поэтому свобода кружным путём возвращает к неприкаянности, к ощущению одиночества и пустоты. А пустота для героя страшнее смерти… И он тут же заполняет её творчеством, узорами и вязью новых фантазий. «Замкнутый круг», из которого не выбраться…


Свобода от мира и смерть - те же две грани единого целого, две стороны одной монеты… Противоречие между ними разрешается только Чудом. Чудо случайно и непредказуемо, как свобода. И оно же спасает от одиночества смерти. Ведь именно чудом - благодаря чуду – происходит встреча с невидимой сутью мира (как в песнях «Лётчица», «Кот» и др.).


«Так всё-таки в чуде – выход, да?» - спрашиваешь с надеждой… И да, и нет. В ожидании чуда всегда сохраняется зыбкость, непредсказуемость. Шубы из предчувствий не сошьёшь, каши не сваришь… И опять – движение по кругу, в котором уверенность в чуде с трудом отделима от пустопорожних фантазий и утопизма (свойственного русскому мышлению).


Итак, главное в чикинской картине мира - тотальное единство всех противоречий. Нерасчленимость мира на «добро» и «зло», на «верх» и «низ», на «чёрное» и «белое»… Не напоминает ли что? Да то самое, чему посвящен последний диск Чикиной, - с тихим подзаголовком «песни о родине». Родину, то есть, напоминает, - Россию, где «черное» и «белое», идеализм и цинизм, сочувствие и жестокость, хитрость и безалаберность – всё это испокон веков варится в одном котле.


Парадоксальность мира, его нерасчленимость, проявлены у Ольги Чикиной и стилистически. В музыкальном отношении её песни – жгучий коктейль, «гремучая смесь». Тут тебе и дворовая песня, и шансон, и романс, и советская лирическая песня, и фольклорные мотивы. Всё - вперемешку, в нерасторжимом стилистическом единстве (как и в жизни, собственно).


Ну, вот кажется, и «точка опоры» нашлась - та доминанта, которая объединяет все прочие мотивы, сюжеты, темы… Тот образ, который глубже всех остальных: родина – нелепая, странная, неприкаянная… Злая и сострадательная одновременно. Легкомысленная и не в меру заботливая. Источник пресловутой нерасторжимости «черного» и «белого», «правого» и «левого», «высокого» и «низкого»… Потому как если где-то мир и не отбрасывает тени, то только не под здешним сереньким небом. Солнца по полгода не видать, а тень, изнанка – у всего.


Ольга Чикина – это самое удивительное явление в современной авторской песне. И самое необъяснимое, потому что её образ родины никак не выводим из определённого культурного слоя, из биографии. Её персонажи могут быть предельно далеки друг от друга – от продавщицы и ПТУ-ушника – до академиков, профессоров и художников. Но опять же чисто по-российски все они варятся в одном котле, страдают от одного и того же, и так же маятся, живут фантазиями и совершают безумные поступки:


«Профессор Фёдоров украл мои носки.
Ему, наверное, так легче уезжать.
Два этих знака опредмеченной тоски
Теперь в профессорских портках его лежат…»


Не то чтобы и некоторые другие современные барды – помимо Ольги Чикиной - не пели о родине (глубинно, по сути, даже если их песни кажутся о другом). Но у них-то родина – «своя», личная, биографическая. А та родина, о которой пишет и поёт Чикина, - ничья и всеобщая. И времени её сюжеты не имеют. Это может случиться прямо сегодня, а может и десятки лет назад, - как в «Балерине» (где, не успев опомниться, перемещаешься в «гулаг»). Время действия – «всегда».


«Стыли тапочки евреев,
Грели нары господа,
Грели в пальчиках холодные очки —
Офицерик с гонореей
Отсылает в никуда
Театралов за немодные стишки…».


Почему-то первое впечатление у меня было, что все песни Ольги Чикиной так или иначе – о смерти. Оттого ли, что в её песнях неприкаянность, пустота и одиночество оказываются единственным исходом фантазий и радужных мечтаний? Но есть и другое объяснение. Незримое присутствие смерти, её отчётливое дыхание – верный признак, что песни Чикиной - о родине и о любви к ней. Даже не в том ахматовском смысле, что «ложимся в неё и становимся ею…». Смерть принимается как один из ликов родины. И потому что она не жалеет своих («дружка под венчиком в небо унесло, а ты всё веселая кружишь во хмелю»»). И потому что сама любовь к ней – неотвратимая как приговор…


Мне кажется, память о смерти всплывает в песнях Чикиной ещё и как знак обреченности именно на ЭТУ родину – такую, как есть, со всеми её ужасами и нелепостями, с красотой и безоглядностью.

«Я ли не люблю тебя,
Родина моя?
Елочки веселые.
Светлые края.
А когда ты посветлу
Кружишь во хмелю,
Я ли не люблю тебя?
Я ли не люблю?»


Чувство обреченности возникает даже не от того, что эта земля никогда не станет «другой» - разумнее, обустроенней и проще. А от того, что и сам НЕ ЗАХОЧЕШЬ другую. От того, что нуждаешься именно в том, от чего страдаешь, - в нелогичности, непредсказуемости, вечных противоречиях. По известному принципу: «И с тобой - невозможно, и без тебя – невозможно».


Россия – узловая тема русской классической литературы. Как и сама классическая литература – форма национального самосознания. Уж не знаю, сознательно ли Чикина отважилась воскресить эту тему - «образ России» – во всей её неразрешимости. С сугубо гоголевским поворотом: «дай ответ – не даёт ответа». Со способностью понять каждого - даже злого, тупого, беспорядочного, опустившегося. Или, может быть, это воскрешение образа произошло стихийно.


Григорий Данской как-то сказал об Ольге Чикиной: «Она отваживается произносить слова, которые мы давно уже если не исключили из поэтического лексикона в реальном их смысле, то отказали им в честной и прямой интонации. Я не имею в виду слово «жопа», которое у Оли превосходно получается. Я имею в виду слова «друг, любовь, родина».

Я думаю, что «Белая», «Моряки», «Ботиночки», «Родина», «Летчица» - это гениальные песни. Гениальные - не как синоним «классные» и «типа все круто», а как «Парус» или «Выхожу один я на дорогу» - гениальные стихотворения. Они гармоничны, они содержат откровение и посыл, они - повод для размышления о бытии, реальности, об устройстве всего…».


Из воскрешённых Чикиной слов я бы всё-таки выделила самое трудно воскрешаемое в наших условиях – слово «родина». Думаю, что именно парадоксы этого образа (как и сама тема) – связующее звено между современностью и классикой. В творчестве Чикиной возродилось нечто, казалось бы, уже невозможное: «образ России», свободный и от ложного пафоса, и от многозначительности, и от претензий на единоличное понимание. При этом он воспринят с той философской глубиной, какая была свойственна классической литературе. И воплощён не отвлечённо, а конкретно и просто, с убедительностью факта.


У каждого слушателя свой ответ на вопрос, за что он больше всего благодарен конкретному автору. Лично я благодарна Ольге Чикиной за мужество и невероятную внутреннюю силу. За то, что эта «классическая» трава – семена русской классической литературы - всё-таки пробилась сквозь асфальт постмодернизма, сквозь дессидентство, сквозь иллюзии и самомнение «шестидесятников». Проросла не только в её творчестве, но в нём – со всей очевидностью…


Для слушателя всяческих песен один из ключевых моментов – идентификация: с кем ему себя отождествить. В песнях Чикиной невозможно отождествить себя ни с героем, ни с поющим, который тоже обычно оказывается персонажем. Слушателю приходится находить в себе качества далёкого героя и природняться к «чужому». Или интуитивно нащупывать более глубокие корни авторского взгляда, и отождествляться уже с ним. А еще – сродняться, благодаря этим песням, с самой способностью «становиться другим».


Образ родной страны у Ольги Чикиной складывается из самых простецких деталей: злющая продавщица, бомжи на свалке, «синяки играют в домино». Картина российской жизни, как водится, неприглядная.


А зато здесь нет «чужих». Все СВОИ. Превратились в «своих», потому что полюблены. Нашлось, кому их заметить, полюбить и спеть о них. И пустить этот ток любви дальше…
Tags: Чикина, барды, эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments