Татьяна Алексеева (tania_al) wrote,
Татьяна Алексеева
tania_al

ОЛЬГА ЧИКИНА. «Песни о родине».

Чем сильнее и парадоксальнее впечатление, тем упрямее желание его осмыслить. И не то чтобы «разложить по полочкам», но хотя бы для себя понять, - за что больше всего благодарен автору.

До недавнего концерта Ольги Чикиной в Домжуре (22.04.08) я ни разу не слышала её песен, но зато много слышала об их уникальности. «Это – так ярко, так неповторимо, ни на кого не похоже…», - твердили мне. И всё-таки, как минимум, каждый автор похож на самого себя. То бишь имеет излюбленные мотивы, темы или образы, которые складываются хоть в какую-то целостную картинку. Какими бы пёстрыми и необычными эти образы не казались, а почти всегда за ними угадывается смысловая доминанта – главная авторская печаль или боль, ставшая почвой для всего остального.

Кому – как, а мне проще двигаться к пониманию текстов через особенности сюжета. Наверное, сказывается неискоренимая любовь к «историям», к прозе… Вооружаешься простым вопросом: что повторяется у автора - в разнообразии его сюжетов и персонажей? Где – переклички, созвучия? И чуть ли не первое, что замечаешь у Ольги Чикиной, - многое описано через призму фантазии. Герои чикинских песен живут в фантазиях, в мечтах, представлениях – о себе, друг о друге, о жизни, о будущем.


***

«Вот бы мне сделаться старше,
Вот бы мне красную форму,
Вот бы за Родину нашу,
Храбрый такой, я помер».

***

«Так ясен, чист и светел, купается в заре
Единственный на свете фольксваген в серебре.
Он в лентах и алмазах, голубках и цветах -
Девчонки сероглазой высокая мечта».


***

«Когда б ты согрелся оранжевым уличным светом,
Когда б ты увидел над городом вечный покой,
Когда б ты лежал на снегу и страдал за планету,
Планета тебе рассказала бы, кто ты такой».



И почти в каждой песне Чикиной покровы с фантазии срываются, мир героя рушится. Обычно сам персонаж не подозревает о тщете и пустоте своих мечтаний. За него это знает другой герой, от лица которого поётся песня. Столкновение двух взглядов, двух точек зрения внутри сюжета и разоблачает иллюзии.


***

«Сережа! Твоя барышня станет большой аппетитной супругой
В лиловых полосатых трико, а по праздникам – в белом во всем.
Сережа, даже если ты бросишь ее, ты поедешь по кругу,
Работа и паленая водка – ничто уж тебя не спасет».


***

«Эта дура не одна
В красном платье у окна.
Эта дура и помрёт
В красном.
С ней ботаник молодой.
И он ею занятой.
В нашем классе это всем
Ясно.

Перестань. Перестань.
Не пришла – и ладно, Сань.
Ни к чему цветочки. Точка. »



Иногда фантазии принадлежат интимному «я» - субъекту стихотворения, которого легко принять за лирического героя, за воплощение автора. Казалось бы, наконец-то автор заговорил «от себя». Но и он захвачен всё тем же круговоротом мечтаний, представлений о том, что еще только «будет» или «может быть».


***

«Я сижу на корточках –
Спит моя хорошая собака.
А над нами облачко,
А над ним – высокая звезда –
Светит нам из космоса
И зовет по камушкам и злакам
К домику открытому,
К домику, открытому туда –


Туда – где над нашим огнем будет греться осиновый ветер,
Туда – где мы будем кормить лебедей, лесников и шакалов,
Туда – где мы будем светло говорить, как мы жили на свете,
Туда – где мы будем светлее огней городского вокзала».



Но, как правило, между автором и слушателем в песнях Ольги Чикиной стоит персонаж. Зачастую обнаруживается даже целая «матрёшка», когда за одним персонажем скрывается другой, и вся песня разыгрывается как диалог героев. Применимо к прозе стоило бы говорить о «сказе», «сказовой манере». А в песнях такое устройство поэтического пространства воспринимается как театр – сюжет раскрывается сквозь систему персонажей и отношения между ними.


Уже в этой точке возникает чувство, что в песенном мире Чикиной ничему нельзя верить. В любую минуту история может оказаться чьим-то сном. Персонаж – совсем не таким, каким он сам себя считает. А герой, которого мы доверчиво принимаем за «автора», - всего лишь одним из персонажей.


Поток не сбывшихся, далёких от реальности фантазий фокусируется в ощущение: «всё – обман». Оно-то как раз и объединяет слушателя с героем и другими персонажами песен. Все человеческие маски, всё, что люди из себя строят, всё, чем они себя занимают или утешают, - всё это обман. Или мечта, иллюзия… Но главное, что под ногами – болото, а не твёрдая почва.


И дело не только в человеческой глупости, сознательной лжи или заблуждениях. Главный источник этого «обмана» зовётся «смерть». Смерти подвержены не только живые существа, но и мечты, воспоминания, отношения, надежды…


***

«Вот так вот живешь как паршивый пес.
Вот так вот кладешь свои деньки как карты – внахлест.
Рядом смешные блошки-стишки вертятся.
Пахнут зачем-то смертью.
Правда, без слез, слава богу.
Без слез.»


***

О том, что снега так метут между веток,
Что скоро меня заметут без следа,
Часы бьют с таким торжеством напоследок,
Что скоро забьют Старый год навсегда.


***

«Куда ты летаешь, высокая птица?
Куда он лежит, твой загадочный путь?
Вот тень побежит по закинутым лицам.
А вот уж тебя не вернуть, не вернуть...»


Тут уже начинает казаться, что в песнях Чикиной хозяйничает именно она – тема смерти. Даже если физически никто не умер, а просто жил себе человек в фантазиях, представлял как-то своё будущее… А потом с него в одну минуту всё это сдернули – как покров. Что-то было, а потом вдруг резко закончилось. И ничто его больше не защищает, не поддерживает…

Как итог разоблачения вымыслов и мечтаний, из каждой строчки и каждой песни растёт вопрос: «А что тогда остаётся?». Если мы все умрём, и с этим ничего нельзя сделать, а фантазии – бесплодны, и истлеют раньше, чем тела в земле, то что же от нас остаётся? И что нам – остаётся? И что вообще в этом мире есть надёжного и верного?


***

«…Скоро будет электричка.
Скоро будет темнота.
В темноту уткнётся птичка,
В небе лайнер пропадёт.
Под дождём намокнут спички,
Всё намокнет под дождём.

А меня уже не будет,
А меня уже не будет.
А ко мне уже не пустят
Белых кораблей.
А меня забудут люди,
А меня уже не будет,
У меня уже не будет
Дела на земле».


Постепенно понимаешь, что в песнях Чикиной речь идёт о поиске опоры… Что может стать для человека опорой в состоянии полной пустоты, неприкаянности, одиночества? Тема одиночества у Ольги Чикиной – одна из главных. И неважно – признаётся ли себе человек в своей тотальной одинокости или нет.


***

«Что нам дорого, Миша, из наших потерь,
Нам, отпущенным в мир без всего, наудачу?
Мы одни на планете. Чего ж нам теперь? -
Ничего. Ничего.
Так о чем же ты плачешь?»


***

« - Раз, два, три, четыре –
По болотам, по пескам –
Никого не будет в мире,
Кто пойдет тебя искать.
Никого на белом свете,
И на чёрном никого.
На болоте ходит ветер –
Что ты хочешь от него?»


Одиночество – удел всех персонажей, а не одного лирического героя. Отчасти он сам и умножает всеобщее одиночество в мире. Ведь именно рассказчик (от лица которого поётся песня) разоблачает чужие фантазии - ярко и язвительно. Лишив человека его мечтаний, надежд, ожиданий, бедолагу оставляют голеньким, содрав все одёжки и защиты. Показывают его таким, какой он есть.


Но вдруг в этой авторской беспощадности проступает настоящая, подлинная жалость – не сентиментальная, не иллюзорная. Причем не сильного и умного автора к персонажам, а людей - друг к другу. Всезнающего автора у Ольги Чикиной просто нет. За каждым говорящим оживает равноправный персонаж, который так же заблуждается и верит в пустое, как и прочие.


Значит, выход – во взаимной жалости, в приятии друг друга со всеми нелепостями? Отчасти - да. Только Чикина в своих песнях на этой слишком понятной, хоть и светлой, мысли не останавливается. Она идёт дальше. «Давайте будемте жалеть…» может обернуться такой же бесплодной мечтательностью, как и всё остальное.


При всей ненадёжности фантазий, в песнях Чикиной есть своего рода двойник мечты: предв'идение. Кто-то знает заранее, как всё будет, и рассказывает об этом другому. Иногда в серьёзной форме, а иногда - в игровой, пародийной:


***

«Потерпи, мой дружок, по цветам голубым и янтарным
Мы уедем одни, мы не встретим с тобой ни души,
Ну ещё, может быть, этот твой вечно юный ударник,
Ну ещё, может быть, одичалый твой кот прибежит..»


***

«Завтра удивленные
Встанут пролетарии.
Будут про ученого
Думать и гадать.
На работу трудную
С кнопками и фарами
Желтые автобусы
Будут их катать..»


Из лирических или шутливых предсказаний песенного героя вырастает гораздо более серьёзное предположение: «Есть тот, кто знает всё наперед». Тот, кто видит больше и автора, и героя. Он хоть что-то знает наверняка и может подсказать человеку, что делать. Тут уж естественным путём возникает мотив «взгляда с высоты». Эдакий интуитивно, опытным путём открытый образ Ангела-хранителя. Только эта сила и служит спасением от растерянности, одиночества и вселенской пустоты.


«И дорога пуста, и кругом никого,
И глубокое око коня моего
Понимает, что всех или нет, или спят,
И что можно поехать вперед и назад,
И не знает, что в плеске ночного огня
Кто-то видит меня. Кто-то видит меня».


Неожиданная метаморфоза Ангела-хранителя у Чикиной – невидимая лётчица:

«высоко над землёю летит самолёт
в самолёте девушка-лет-чи-ца
и не видит никто ни коленок её
ни волос её ни её лица
а она видит белые в небе цветы
а такие цветы можно видеть любя
а под ними всегда только ты только ты
она любит тебя она любит тебя»


У разоблаченных и осмеянных мечтаний в песенном мире Чикиной открывается иная, светлая сторона – вера в Чудо. Только грань между простодушием, жизнью в иллюзиях и «верой в невидимое» настолько тонка, что одно с лёгкостью оборачивается другим. Например, за доподлинное чудо жители маленького городка принимают некое таинственное вид’ение:


«А вчера над крышами
Города Дзержинского
Было всем видение
Общее одно –
Ходит-улыбается
Академик Зинченко,
Вот такое вечером
Было нам кино.

Будто бы он плавает
С лютиком и галстуком,
Все вокруг рабочие
Думают-стоят.
Будто б от видения
Этого прекрасного
Светится ужасная
Родина моя».


Вера в чудо у персонажей Ольги Чикиной слишком близко соприкасается с убедительностью суеверий и неотразимостью пьяного бреда. А порой фантастическое событие и впрямь оказывается результатом неполадок с головой:

«Я долбанулась башкой о берёзу.
Какая же темень…
Я матерясь, задираю башку. Я затыкаюсь – ух ты:
Под ОГРОМНЫМ КОТОМ прогибается ветка,
И время
Огибает его, тормозит и уходит в кусты».


Так проступает противоположный «полюс» разочарования и неверия – утопия, безоглядная вера в ежедневную реальность чуда.

«Надо жить доверчиво –
Северными птичками
В тапочках и маечках,
Чётки на руке…».


Будни в песнях Чикиной нередко принимают фантастические очертания, - чуть ли не гоголевские (как в той же песне про кота, который одновременно похож и на чеширского кота из «Алисы в стране чудес», или в песне «про академика Зинченко»). Элементы фантастики, близкого и возможного чуда насквозь пронизывают жизнь.


«Даже дворник ещё не успел подмести
Ультратонкие либресс и прочие штуки -
Я иду на работу в начале шести,
Я никак не возьму себя в руки.


А в воздухе ангел с последней звездой
Под звуки небесной трубы
Ступает на лучик её золотой
И гладит коней голубых.


Вот опять потерялись три нужные тыщи,
Это часто бывает со мной.
Надо мною нависла большая бабища
И орет: "Покажи проездной!".


Новый плащ мой приветствует черная птица,
Теперь его надо стирать.
И мне что-то противны все встречные лица,
Мне тоже охота орать.


А в воздухе кружит сухая листва,
Качает лесных паучков.
И леший внимательный сушит дрова
И кормит щенят молочком...»



Получается, что одна из ключевых особенностей мироустройства – как оно отразилось в чикинских песнях, - равновесие «чёрного» и «белого». Ничто не перевешивает. Всё лишь – оборотная сторона единого целого, зеркало друг друга.

«Никого на белом свете,
И на чёрном никого…»


Так и с фантазией… Зачастую она – обман, обольщение, источник самооправданий. Но она же – и источник творчества, придающего жизни смысл:


«Когда бы ты гонялся в трусах по рязанской метели,
Когда бы ты плакал один от любви к красоте,
Тогда б твои белые птенчики – раз – и запели
Под белой луной на твоём знаменитом холсте…».


Жизнь по законам собственного воображения выводит в главные герои песен Чикиной «дурака». Персонаж у неё часто – дурачок, в самом классическом, русском фольклорном духе. Однако глупость – основание мудрости, потому что создаёт свободу от принятых норм и чужих ожиданий.

Как ни странно, но из «миражности» мира, из того, что «всё – обман», как раз и вырастает в песнях Чикиной тема свободы. Нет бесспорных ответов, нет норм, надеяться не на кого: все кругом – дураки. В этих условиях открывается свобода искать СВОЙ ответ. Или не искать его вообще, а, наплевав на всякие «поиски», просто погреться на солнышке, посидеть на травке…


Так, может, свобода – и есть ответ на все вопросы, даваемый в песенном мире Чикиной? Та самая искомая автором «точка опоры»?


Из-за нерасчленимости «черного» и «белого» главный жанр у Чикиной – трагикомедия, «смех сквозь слёзы». У всего есть изнанка. Одно вечно выглядывает сквозь другое. Поэтому свобода кружным путём возвращает к неприкаянности, к ощущению одиночества и пустоты. А пустота для героя страшнее смерти… И он тут же заполняет её творчеством, узорами и вязью новых фантазий. «Замкнутый круг», из которого не выбраться…


Свобода от мира и смерть - те же две грани единого целого, две стороны одной монеты… Противоречие между ними разрешается только Чудом. Чудо случайно и непредказуемо, как свобода. И оно же спасает от одиночества смерти. Ведь именно чудом - благодаря чуду – происходит встреча с невидимой сутью мира (как в песнях «Лётчица», «Кот» и др.).


«Так всё-таки в чуде – выход, да?» - спрашиваешь с надеждой… И да, и нет. В ожидании чуда всегда сохраняется зыбкость, непредсказуемость. Шубы из предчувствий не сошьёшь, каши не сваришь… И опять – движение по кругу, в котором уверенность в чуде с трудом отделима от пустопорожних фантазий и утопизма (свойственного русскому мышлению).


Итак, главное в чикинской картине мира - тотальное единство всех противоречий. Нерасчленимость мира на «добро» и «зло», на «верх» и «низ», на «чёрное» и «белое»… Не напоминает ли что? Да то самое, чему посвящен последний диск Чикиной, - с тихим подзаголовком «песни о родине». Родину, то есть, напоминает, - Россию, где «черное» и «белое», идеализм и цинизм, сочувствие и жестокость, хитрость и безалаберность – всё это испокон веков варится в одном котле.


Парадоксальность мира, его нерасчленимость, проявлены у Ольги Чикиной и стилистически. В музыкальном отношении её песни – жгучий коктейль, «гремучая смесь». Тут тебе и дворовая песня, и шансон, и романс, и советская лирическая песня, и фольклорные мотивы. Всё - вперемешку, в нерасторжимом стилистическом единстве (как и в жизни, собственно).


Ну, вот кажется, и «точка опоры» нашлась - та доминанта, которая объединяет все прочие мотивы, сюжеты, темы… Тот образ, который глубже всех остальных: родина – нелепая, странная, неприкаянная… Злая и сострадательная одновременно. Легкомысленная и не в меру заботливая. Источник пресловутой нерасторжимости «черного» и «белого», «правого» и «левого», «высокого» и «низкого»… Потому как если где-то мир и не отбрасывает тени, то только не под здешним сереньким небом. Солнца по полгода не видать, а тень, изнанка – у всего.


Ольга Чикина – это самое удивительное явление в современной авторской песне. И самое необъяснимое, потому что её образ родины никак не выводим из определённого культурного слоя, из биографии. Её персонажи могут быть предельно далеки друг от друга – от продавщицы и ПТУ-ушника – до академиков, профессоров и художников. Но опять же чисто по-российски все они варятся в одном котле, страдают от одного и того же, и так же маятся, живут фантазиями и совершают безумные поступки:


«Профессор Фёдоров украл мои носки.
Ему, наверное, так легче уезжать.
Два этих знака опредмеченной тоски
Теперь в профессорских портках его лежат…»


Не то чтобы и некоторые другие современные барды – помимо Ольги Чикиной - не пели о родине (глубинно, по сути, даже если их песни кажутся о другом). Но у них-то родина – «своя», личная, биографическая. А та родина, о которой пишет и поёт Чикина, - ничья и всеобщая. И времени её сюжеты не имеют. Это может случиться прямо сегодня, а может и десятки лет назад, - как в «Балерине» (где, не успев опомниться, перемещаешься в «гулаг»). Время действия – «всегда».


«Стыли тапочки евреев,
Грели нары господа,
Грели в пальчиках холодные очки —
Офицерик с гонореей
Отсылает в никуда
Театралов за немодные стишки…».


Почему-то первое впечатление у меня было, что все песни Ольги Чикиной так или иначе – о смерти. Оттого ли, что в её песнях неприкаянность, пустота и одиночество оказываются единственным исходом фантазий и радужных мечтаний? Но есть и другое объяснение. Незримое присутствие смерти, её отчётливое дыхание – верный признак, что песни Чикиной - о родине и о любви к ней. Даже не в том ахматовском смысле, что «ложимся в неё и становимся ею…». Смерть принимается как один из ликов родины. И потому что она не жалеет своих («дружка под венчиком в небо унесло, а ты всё веселая кружишь во хмелю»»). И потому что сама любовь к ней – неотвратимая как приговор…


Мне кажется, память о смерти всплывает в песнях Чикиной ещё и как знак обреченности именно на ЭТУ родину – такую, как есть, со всеми её ужасами и нелепостями, с красотой и безоглядностью.

«Я ли не люблю тебя,
Родина моя?
Елочки веселые.
Светлые края.
А когда ты посветлу
Кружишь во хмелю,
Я ли не люблю тебя?
Я ли не люблю?»


Чувство обреченности возникает даже не от того, что эта земля никогда не станет «другой» - разумнее, обустроенней и проще. А от того, что и сам НЕ ЗАХОЧЕШЬ другую. От того, что нуждаешься именно в том, от чего страдаешь, - в нелогичности, непредсказуемости, вечных противоречиях. По известному принципу: «И с тобой - невозможно, и без тебя – невозможно».


Россия – узловая тема русской классической литературы. Как и сама классическая литература – форма национального самосознания. Уж не знаю, сознательно ли Чикина отважилась воскресить эту тему - «образ России» – во всей её неразрешимости. С сугубо гоголевским поворотом: «дай ответ – не даёт ответа». Со способностью понять каждого - даже злого, тупого, беспорядочного, опустившегося. Или, может быть, это воскрешение образа произошло стихийно.


Григорий Данской как-то сказал об Ольге Чикиной: «Она отваживается произносить слова, которые мы давно уже если не исключили из поэтического лексикона в реальном их смысле, то отказали им в честной и прямой интонации. Я не имею в виду слово «жопа», которое у Оли превосходно получается. Я имею в виду слова «друг, любовь, родина».

Я думаю, что «Белая», «Моряки», «Ботиночки», «Родина», «Летчица» - это гениальные песни. Гениальные - не как синоним «классные» и «типа все круто», а как «Парус» или «Выхожу один я на дорогу» - гениальные стихотворения. Они гармоничны, они содержат откровение и посыл, они - повод для размышления о бытии, реальности, об устройстве всего…».


Из воскрешённых Чикиной слов я бы всё-таки выделила самое трудно воскрешаемое в наших условиях – слово «родина». Думаю, что именно парадоксы этого образа (как и сама тема) – связующее звено между современностью и классикой. В творчестве Чикиной возродилось нечто, казалось бы, уже невозможное: «образ России», свободный и от ложного пафоса, и от многозначительности, и от претензий на единоличное понимание. При этом он воспринят с той философской глубиной, какая была свойственна классической литературе. И воплощён не отвлечённо, а конкретно и просто, с убедительностью факта.


У каждого слушателя свой ответ на вопрос, за что он больше всего благодарен конкретному автору. Лично я благодарна Ольге Чикиной за мужество и невероятную внутреннюю силу. За то, что эта «классическая» трава – семена русской классической литературы - всё-таки пробилась сквозь асфальт постмодернизма, сквозь дессидентство, сквозь иллюзии и самомнение «шестидесятников». Проросла не только в её творчестве, но в нём – со всей очевидностью…


Для слушателя всяческих песен один из ключевых моментов – идентификация: с кем ему себя отождествить. В песнях Чикиной невозможно отождествить себя ни с героем, ни с поющим, который тоже обычно оказывается персонажем. Слушателю приходится находить в себе качества далёкого героя и природняться к «чужому». Или интуитивно нащупывать более глубокие корни авторского взгляда, и отождествляться уже с ним. А еще – сродняться, благодаря этим песням, с самой способностью «становиться другим».


Образ родной страны у Ольги Чикиной складывается из самых простецких деталей: злющая продавщица, бомжи на свалке, «синяки играют в домино». Картина российской жизни, как водится, неприглядная.


А зато здесь нет «чужих». Все СВОИ. Превратились в «своих», потому что полюблены. Нашлось, кому их заметить, полюбить и спеть о них. И пустить этот ток любви дальше…
Tags: Чикина, барды, эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments