Татьяна Алексеева (tania_al) wrote,
Татьяна Алексеева
tania_al

ОЛЬГА ЧИКИНА И АНДРЕЙ АНПИЛОВ (концерт 5.11.2008 в библиотеке им.Леси Украинки)

Концерт вышел очень памятным… Надолго памятным… Потому что редко когда на нынешних бардовских концертах эмоции настолько захватывают не только зрителей, но и самих авторов. Уникальность совместного концерта Ольги Чикиной и Андрея Анпилова была, прежде всего, в его импровизационности. Никакой особой программы не выстраивалось, репетиций не проводилось… Договорились, что каждый споёт по три песни, потом – другой, и так далее, по типу session. Это, кстати, тоже было необычно. Большинство совместных бардовских вечеров сейчас строится по принципу чередования – по отделениям или по половине. Зачастую один поёт, а другой сидит где-то за сценой (как было на концерте той же Чикиной и Михаила Кочеткова в «Гнезде глухаря»). А тут оба автора-исполнителя сидели буквально на расстоянии шага – чутко слушали друг друга и взаимно вдохновляли.


К тому же во время песен, исполненных Олей, Андрей Анпилов или аккомпанировал ей, или играл вторую гитару, расцвечивая и усложняя чикинские мелодии, придавая им дополнительную красоту и объём. В этом смысле у Чикиной и Анпилова сложился не «концерт на двоих», а очень гармоничный дуэт. Но в целом атмосферу вечера определил именно душевный контакт между авторами-исполнителями – их взаимная симпатия и обоюдный интерес. Многие песни друг друга они раньше не слышали. Поэтому пока один пел, от другого в ответ шла очень живая реакция – от смеха до восхищения. И это тоже внесло свою неповторимость: ведь когда те же самые авторы по десять-пятнадцать раз услышат песни друг друга, такая непосредственная, яркая реакция может уже и притупиться. А в тот момент всё было впервые… И нам, зрителям, повезло стать свидетелями и соучастниками их первой встречи на сцене.


Доверие между Олей и Андреем привело к тому, что в их сценическом общении не ощущалось совсем никаких «перегородок» или внешнего подстраивания. Полная эмоциональная открытость. Взаимная чуткость и проницаемость независимых художественных миров. Особый резонанс сказался и в том, как замечательно Андрей Анпилов аккомпанировал Оле Чикиной, при том что часть её песен он слышал или впервые, или от силы раз. Подхватывал мелодию буквально на ходу… Такое живое взаимодействие исполнителей заразило и зрителей, испытавших немалое воодушевление к финалу концерта.


И вот так, захлёбываясь, можно было бы ещё долго описывать чудесную, неповторимую атмосферу того вечера… Но через неделю я была на сольном концерте Оли Чикиной в ЦАПе, и кое-что из услышанного там бросило новый отсвет на прошедший совместный концерт Чикиной и Анпилова.


В ЦАПе уже не было ни той легкости, ни того веселья, какое бывает, когда Оля выступает в кругу друзей, в атмосфере их любви и приятия… Был аншлаг, билеты закончились задолго до концерта. Зальчик ЦАПа был набит битком. Но далеко не все зрители были для Оли «свои», – кое-кто пришел и просто познакомиться, как мне показалось. Часть публики радовалась родным и любимым песням, а часть настороженно и сосредоточенно внимала: что же это за такое «яркое явление в современной авторской песне», о котором они столько слышали?


Градус «ответственности» для самой Ольги Чикиной, видимо, как-то сразу повысился от сгустившегося народа и от его пристального внимания. А так же от собственного сценического одиночества, от отсутствия близкого партнера и собеседника… Но нет худа без добра. Потому что в такой ситуации собеседником для автора поневоле стала публика. Обращаясь к слушателям, Чикина довольно много говорила о своём творчестве – о том, какими она видит и ощущает пути зарождения собственных песен.


Например, Оля выделила четыре песенных образа, за каждым из которых стоит особый тип восприятия жизни: Клава, Саня, Серега и Алёша. «Алёша» – мечтательный, философствующий, «не от мира сего», запутавшийся в себе. «Серёга» – брутальный, решительный, смахивающий на персонажа рокерских песен. «Саня» – то ребёнок, то подросток, то девочка, то мальчик – в стадии становления и конфликта с миром. «Клава» – …. Самый загадочный для меня персонаж, оставшийся в тумане даже после Олиных объяснений. Она – женщина, и этим всё сказано.


Концерт так и строился – из четырех частей, каждую из которых составили песни от лица определённого персонажа. И даже «не от лица», потому что иногда помянутый персонаж был источником речи, а иногда, наоборот, собеседником, адресатом для автора. Тут кроется особая загадка чикинских песен. Слушателю приходится не просто воспринимать историю или эмоцию, а интуитивно найти её субъекта – понять, кто это говорит. Найти его в себе. Найти его вокруг себя – в жизни. Вспомнить о таких людях, – доводилось ли кому их видеть, где и когда…


Почти всякая история у Чикиной раскручивается в форме диалога. Кто к кому и зачем обращается – догадаться не всегда просто. Собеседники в песне, – словно сиамские близнецы, сросшиеся спинами. Невозможно с кем-то одним из них отождествить автора.


Похожее ощущение возникает и когда в Олиных песнях вырастает образ «страны» или «родины». Страна описывается как домик, деревенька, провинциальный посёлок. В обращении к ней всегда слышно сочувственное и домашнее отношение – накоротке. Масштаб примерно такой, как в пределах комнаты, когда можно протянуть руку и потрогать пыль, залежавшуюся на комоде… А люстра на потолке – это и есть небо. «Как чисто над страной…» - будто в доме, в горенке.


Поневоле всплывает вопрос – да кто же это так видит и ощущает страну? Что за «хозяйка Медной горы» оценивающе озирает свои владения? Или, может, это наш местный Домовой исподтишка за всем подсматривает? Потайной мир домовых, русалок, леших и всяческих необъяснимых существ у Чикиной просвечивает в самых разных образах: то в загадочном коте на берёзе, то в «зелёном байдарочнике», то в самовольно кружащей воде или ветре (без поминания того, КТО всем этим кружением заправляет).


Но как только возникает догадка о близости и влиянии на нас потайного мира, едва лишь становится по-настоящему страшно, – в песнях Оли тут же происходит переключение в детскую игру (как в истории про карликов, которые летают по небу). Эта атмосфера весёлой жути, ужастиков и страшилок в подтексте часто встречается у Чикиной. А если в песне преобладает быт, обыденность, как в «Марусе», то у неё – страшная подкладка.


Если уж говорить об антитезах и «полярностях», на которых обычно строится творческий мир автора, то, мне кажется, в мире Чикиной главная «полярность» такова: обыденность – и всё, что её опрокидывает, разрушает. При этом «разрушение» вовсе не отождествляется с опасностью, потому что герой песни нередко сам очень хотел бы разрушить, послать к чёртовой бабушке ту самую «обыденность» (и не важно, кто в данном случае этого хочет, – Алёша, Саня, Клава или Серёга).


В итоге, знакомый нам мир в песнях Оли Чикиной переворачивается с ног на голову и выглядит так: всё дикое – естественно и в любой момент может произойти; всё будничное, привычное, нормальное – открывает страшное лицо. Двойственность посыла – то, что «разрушитель» может скрываться в себе самом (а не только угрожать извне) – добавляет в опрокинутый весельем мир ещё больше азарта и жути.


Из-за того, что в песнях Чикиной «плавает» и всё время меняется не только адресат, но и субъект, где-то на глубине возникает чувство потерянности. Снаружи всё так весело, забавно и конкретно – плотный, вещный, осязаемый мир вроде бы воссоздан у Оли «крупным планом». Множество бытовых подробностей и фактов заполняют пространство и создают иллюзию его устойчивости. Эта плотность мира вуалирует главный источник любопытства и ужаса: ощущение, что «меня нет». Есть кто угодно, – персонажи Саня, Клава, Алёша и Серёга, карлики, домовые, упыри, цветочки на окнах, рабочие в автобусах, сторожа… Кто угодно, только не «я». А как только в песнях появляется прямое, открытое авторское «я», оно тут же вовлекается в волшебную игру. Его ведут образы, оклики, зовы из неясной темноты… И как ребёнок за дудочкой Крысолова из известной сказки, «я» из чикинских песен уходит за образами, и словно «теряет» себя, растворяется в этой воде, играющей отражениями.


Это всё мне померещилось, стало видно из двух последних Олиных концертов. А заодно помогло понять, почему настолько гармоничное ощущение осталось от её совместного концерта с Анпиловым. Помимо всяческой их взаимной открытости, радости от общения и симпатии, тут ещё вот что получилось: песни Андрея Анпилова обозначили ту внутреннюю основу, опору, которой так не хватает герою песен Чикиной. Создали противовес русалочьим туманам, выходкам карликов, загадочным мерцаниям и бликам…


Анпилов принёс в диалог с Чикиной тему «отцовства», и не просто как тему, а как способ жизни и мировосприятия – оберегающий и поддерживающий. Воплотил это «отцовство» самим собой, невольно оказавшись рядом с Олей в положении лидера и «старшего» (чего раньше не случалось в других дуэтах – например, с тем же Михаилом Кочетковым). А тут, в дуэте с Чикиной его потенциал «ведущего», «умеющего», «знающего» очень ярко раскрылся... В Олиных песнях и самом её поведении на концерте отчётливо проступило детское, а в Андрее Анпилове, наоборот, – взрослая уверенность и сила. Было много и веселья в его выступлении, но такого, какое бывает, когда веселят ребёнка. Детские стихи Анпилова, наконец, заняли своё законное место – были в момент выступления буквально адресованы «ребёнку», который проснулся в Оле (и многие из них, как я поняла, она слышала впервые).


Одной из самых ярких песен концерта оказалась анпиловская «Маринка Трошина». Помимо Олиного смеха, который особо вдохновлял автора в момент исполнения, тут случился ещё и прямой резонанс. В песне столкнулись разные восприятия самого себя – юношеское и теперешнее, по сути, детское и взрослое. Получилось, что «Маринка Трошина» очень созвучна языку песен Чикиной, очень близка им – и по характеру персонажей, и по отношению к себе лирического героя…


На Олином вечере в ЦАПе прозвучала ещё одна важная вещь, показавшая, насколько глубоки переклички в творчестве Анпилова и Чикиной. Ольга вспомнила песни для «пионерского хора», на стилистику которых она ориентировалась, когда писала «карликов небесных». Может, это и шутка была – про пионерский хор… Но почти тут же Чикина рассказала, что когда сочиняла «Марусю», то представляла Людмилу Зыкину – с её монументальной основательностью и весомостью каждого жеста. Казалось бы, речь велась лишь о музыке – о том, как некая песня (или целый жанр) становится стилистическим камертоном. Однако именно эта подробность подсказала мне, почему Олины песни для меня, прежде всего, – литература, а не сочетание музыки с поэзией. И, на мой взгляд, литературы в них больше, чем всего остального.


Ведь образ Зыкиной или детского хора, да и вся классика советской эстрады – не просто мелодический ориентир. Это всегда – нечто въевшееся в частное сознание и определяющее его, то, что задавало (стремилось задавать) модель для «считывания реальности» огромному числу людей. В песнях Чикиной банальность даже не пародируется… Её герои и впрямь не знают «верить – не верить». Они пользуются слепившимися метафорами или хрестоматийными образами просто потому, что ими пропитан воздух… Для них это – язык, на котором они привыкли говорить и осмыслять жизнь, и другого языка они не знают.


Сам принцип зарождения истории и воплощения характеров у Чикиной – как в литературном произведении, а не в песне (если под «песней» подразумевать прямое излияние души). Вот на этом они с Анпиловым и пересекаются. В их исполнении авторская песня предстаёт как «образ мира», и, значит, – как разговор о мире, а не о «себе», о том, как он устроен и как в нём жить. Другое дело, что у Анпилова – уровень зрелого мастера, а у Чикиной – пока ещё растущего, обретающего зрелость подмастерья.



Очевидны и контрасты. У Чикиной – творческая отвага ребёнка, способного нарисовать всё, что взбредёт в голову, не останавливая себя мыслью, что «так не бывает». В её песнях виден принцип детского рисунка, на котором цветок и человек выше дома, потому что человек важнее, а цветок – красивее. Отсюда – дерзкие, неожиданные, завораживающие образы Олиных песен. А у Анпилова, наоборот, преобладают в качестве базовых ценностей Почва и Покров. Твёрдая опора на землю. Чувство реальности. Внутренняя трезвость взгляда, но не убивающая, а примиряющая с бытом, высветляющая его изнутри.


Однако сказать, что у Чикиной мир больше «детский», а у Анпилова – исключительно «взрослый», устойчивый, тоже нельзя. В его песнях тоже повсюду слышна эта страшная подкладка обыденности – как и у Оли. Но у Андрея эта подкладка, как правило, связана со смертью (не только физической, но и эмоциональной, душевной), с темой утраты, разлуки… А Олины песни показывают, что нашей устойчивости угрожает и другое – неожиданность, тайна, способность личного мира перевернуться с ног на голову в самый непредсказуемый момент… И не потому, что кто-то его у тебя отнял, а потому что ты сам своего прежнего мира не захочешь и не сможешь терпеть. Знаменитая «Маруся» – песня о неприятии обыденности, о ненависти к постылой и непереносимой жизни, как бы комфортно она не выглядела. Из песни следует, что у Маруси, собственно, нет никаких особых бед и печалей, кроме единственной – самой себя …


В итоге обоим авторам удалось вывести слушателей за пределы «дневного» восприятия. Намекнуть на скрытую, потайную часть – жизни, сюжетов, исполняемых песен. У Анпилова – при всей его ясной опоре на родовое начало – «картина мира» тоже весьма неоднозначная. Да, у него бывает слышна отчетливая, определённая интонация, но она скоре жанровая – элегия, романс, шансон. «Маринка Трошина» на концерте показала новым слушателям, насколько интонация его песен многосоставна, сложна, внутренне противоречива. А в «Медвежонке», спетом на том же концерте, светлое признание в любви почему-то оборачивается драмой расставания: «и не жди, что откроется дверь…». «Медвежонок» - довольно яркий пример парадоксальности анпиловских песен: герой своим любовным, казалось бы, признанием буквально обещает адресату разлуку, пророчит её как нечто несомненное. Почему? Ответа в песне нет и быть не может – она о загадке будущего, непостижимой для самого человека.


В песнях Оли больше удивляют другие люди, ошеломляет своей нелепостью мир. У Андрея – человек сам себя удивляет неожиданными поворотами, непредсказуемостью собственной натуры. Жизнь предстаёт как Тайна, с невозможностью спрямить, выстроить из неё что-то однозначное… Ключевой образ, помогающий смириться с ненадёжностью мира, приходит из песен Оли Чикиной. Он у неё повторяется довольно часто: мерцает «золотая вода»… Эта удивительная, маняще-пугающая вода – нечто вроде метафоры творчества в чикинских песнях. Она для автора – и волшебное зелье, и зеркальное отражение собственного «я». И утешение – «глоток воды в пустыне».
Tags: Анпилов, Чикина, барды
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments