ДУШЕВНАЯ ГЕОГРАФИЯ (первая российская книга Д.Строцева «Бутылки света», М. 2009)
11 июня в клубе «Улица ОГИ» прошла презентация первой российской книги поэта Дмитрия Строцева «Бутылки света». Книгу выпустило издательство «Русский Гулливер». Само событие поначалу не укладывалось в голове: как же так – первая книга Строцева в России, когда автор уже столько лет известен? Стихотворения, открывающие «Бутылки света», датируются 1985 годом, а если считать вместе со сборниками, изданными в Минске («38», «Лишние сутки», «Остров Це» и «Виноград»), то эта книга для Строцева - пятая. Да и автор за последние два десятилетия стал не отторжим от современной русской поэзии, существует в ней ярким пятном, отдельным городом, а то и целой страной.


На обложке книги – фрагмент старинной географической карты. Таково оформление всей поэтической серии «Русского Гулливера». В этом можно увидеть намек на открытость поэтических границ, на потребность обозначить свою нишу в литературном пространстве, а то и на масштабы идей и замыслов «Гулливера»… Но в случае со Строцевым географическая карта приобретает особую символику.


На презентацию собрались уже завоевавшие известность поэты: Дмитрий Кузьмин (в тот же день получивший Малую премию «Московский счёт»), Дина Гатина, Марианна Гейде, Геннадий Каневский, Федор Сваровский, Михаил Кукин, о. Константин Кравцов, Данил Файзов, Наталия Черных, литератор и критик Данила Давыдов. Выступали также многолетние друзья Строцева из круга бардовской и поэтической песни: Андрей Анпилов и Владимир Бережков, Елена Фролова и Манана Менабде. Почти все поэты, за исключением о. Сергия Круглова, были московские (или осевшие в Москве).


Но что означает для современного автора жить в Москве? При теперешнем повальном стремлении к социализации, поэзия всё меньше воспринимается как «путь одиночки». Социальная жизнь поэта выглядит нынче вполне кипучей. Объединяются в сообщества, круги и компании, организуют фестивали, перфомансы, совместные творческие вечера. Автор, живущий за пределами Москвы, да ещё и в другой стране, в этой ситуации оказывается на отшибе. Ему приходится тратить много усилий, чтобы оставаться в эпицентре всех культурных инициатив. Угрозой немоты, потерей адресата оборачивается ситуация пребывания на географическом и политическом «перекрёстке» – минский поэт для Москвы и русский поэт для Минска.


У поэтов старшего поколения, живущих в Москве, – совсем другая история, чем у более юных коллег по цеху. У них за спиной – опыт жизни в советской реальности, соприкосновение с оппозиционностью, с ситуацией риска и внутреннего выбора, когда за право писать правдиво приходилось хоть отчасти платить благополучием – писанием в стол, отсутствием перспективы и социализации. Но именно это и приближало поэта к неким первичным, базовым ощущениям утраты и обретения собственного «я», к экзистенциальной ситуации встречи со смертью (хотя бы в символическом, «гражданском» её воплощении).


Теперь всё иначе: социального напряжения и угрозы оказаться изгоем – нет. Поэт в наши дни – фигура никому нестрашная: ни миру, ни правительству. Высылать насильно в эмиграцию, коллективно осуждать, устраивать разносы в печати – о таком нынешним поэтам и мечтать не приходится. В современной российской действительности поэт почти слился с окружающим пейзажем, а Интернет окончательно превратил стихосложение в общедоступную забаву.


Легкость возникновения союзов и объединений, публикаций, общения и тусовочной жизни, играет с молодыми московскими поэтами злую шутку. Ни в какую гору карабкаться не надо – всё лежит прямо под ногами. Разумеется, есть обширное поле традиции, возможность соотнести себя с предшественниками, учиться у них и переосмыслять их наследство… Есть возможность «детского» распахнутого взгляда на мир, остраняющего и переворачивающего привычную иерархию… Есть множество оттенков индивидуального и неповторимого опыта, особенностей слуха и зрения, игры с восприятием – и всё это можно воплощать в стихах.


Внутри своего узкого круга, как особая каста людей, говорящих на таинственном «птичьем языке», поэты всегда будут интересны друг другу. Но это, кажется, и есть главная особенность современной поэтической ситуации: поэты высказываются лишь для самих себя, для узкого круга «своих», ну, и разве что для известного количества дилетантов и графоманов, которым любопытны чужие стихи, поскольку они и сами пробуют перо.


Но при чём тут рядовой, пусть и влюблённый в поэзию читатель? И нужен ли он современному поэту? Я имею в виду читателя, каким он был ещё лет 20-30 назад, когда любимые стихи жадно переписывались в тетрадку… Классические стихи – произведения «штучные»: каждое внутри себя замкнуто и завершено, в него можно войти как в дом или часовенку, вбежать словно в сад или на террасу. Подобное стихотворение всегда – нечто целостное, микрокосмос, со своим циклом зарождения, цветения стиха, распада и плодоношения.


Современные стихи нередко представляют собой не произведение, но дискурс: их корень – в авторе, а сами они редко способны отделиться от своего создателя, обрести автономность. Отыскалась поэтом некая особенная, индивидуальная интонация, своя манера видения и слышания – и дальше от стиха к стиху она тиражируется, развивается, прокладывает себе путь. Приоритетной оказывается именно «манера», стиль, а не особым образом воспринятая жизнь. Большинство подобных стихов уже не кинешься переписывать в заветную тетрадь, – они не дают читателю ключей к самому себе, не открывают нового о человеке, хотя и демонстрируют очередную грань «индивидуального восприятия».


Всё это придаёт выходу книги Дмитрия Строцева особый вес. Ведь на его поэтической презентации присутствовал такой редкий вид, как «простой читатель» (далеко не в единственном экземпляре). Да и на его вечера, когда они случаются в Москве, так же охотно приходят «простые читатели». При этом сам Строцев совсем не выглядит автором, связанным с классической традицией. Всё в его мире перемешано: фольклорные мотивы, авангардизм, классика, лирика и ирония. Стихи у него часто выглядят как рыба, пойманная на удочку, или несколько цветков, случайно увиденных на обочине… Их фокус, внутренний центр – в удивлении.


Казалось бы: уж строцевскую индивидуальность ни с чьей не спутаешь. Очень яркий, неповторимый стиль. Но именно в такой парадоксальной форме открывается ещё один секрет классического стиха: похоже, что поэт, создавая стихи, себя «обменивает». Какую-то часть своего эмпирического «я» вносит в стихотворение, расстаётся с ней, отдаёт демону стиха, а в обмен получает ясность, свет, красоту, музыку, понимание – когда что. У Строцева это незримое жертвоприношение происходит с невероятной лёгкостью, потому что его особый дар – растворяться в чувстве удивления.


Отталкиваясь от поэтического «я» как от трамплина, Дмитрий привлекает внимание читателя к некоему сдвигу восприятия, порождающему открытия. Нередко в стихах Строцева не остаётся даже первого лица, а один только преображенный удивлением мир – растянутый или укрупнённый, с изменившимися пропорциями или неведомыми качествами, со способностью быть «виноградным», «каменным», «слепым».


В этом свёрнутом с точки равновесия и парадоксальном восприятии действительно есть что-то от взгляда «иностранца», пришельца, путешественника, или, как сказала, выступая на вечере, музыкант и певица Манана Менабде, - «инопланетянина». Легкость и свет строцевских стихов, возможно, и впрямь исходят от того, что автор нигде до конца не укоренен, пребывает в свободном полёте. Вся его укоренённость – в дружбе, в близких связях, разбросанных по городам и странам, в паутине общения…



Исходное пространство Строцева – белая бумага. Никогда не знаешь, где окажешься в следующем стихотворении. Но цельный и выразительный рисунок стиха чётко держится на нескольких опорных точках. Может, и это качество вызвано «кочевым» восприятием Строцева? Когда приезжаешь в город лишь на несколько дней, когда лихорадочный ночной разговор – это всё, что тебе отпущено, развивается особая чуткость к «ключевым точкам» разговора, к «горячим точкам» жизни – своей и друга, по которым надо успеть пробежаться…


У Строцева стихи похожи на заклинания и молитвы, потому что они всегда направлены к адресату. Их адресность отпечаталась и в изобилии стихотворных подношений - посвящений конкретным людям. В изломах «кочевой» жизни нужда в друге намного острее. Он тебе непросто собеседник, но и крыша над головой, и приют, и хлеб. Поэтому в строцевских стихах находится место и простому читателю. Ему тоже перепадают крохи с дружеского стола…



Вот мы и добрались до вполне обыденной мысли, что поэты – как и народы – бывают «кочевыми» и «оседлыми». Ближайший пример этой оппозиции – Цветаева и Пастернак. Или, скажем, та же Цветаева и Ахматова. Мандельштам, разумеется, тоже «кочевой», как и Цветаева… «Кочевой» заведомо смотрит на мир иначе, потому что за его спиной – неприкаянность, разруха и пустота. За «оседлым» – традиция, укоренённость, ощущение собственной силы. Впрочем, все оппозиции условны, потому что пустота и выпадение из привычных связей – исходная точка любого поэтического сознания. Вот только любого ли? А как же «наше всё» - Алексан Сергеич? Пушкин ведь пишет от полноты, от избытка, не то что Лермонтов - от неприкаянности. Наверное, суть в том, что и отношение к собственной доле может быть отвергающим, конфликтным, или, наоборот, счастливо-приемлющим.


В стихах Строцева не опознаешь «пушкинского» начала, пока не доберёшься до этой радости преображения. Всеобщая немота распахивает невиданные просторы для того, кто обрёл, наконец, дар речи… Создавать русскую литературу в отсутствии русского литературного языка, как довелось Александру Сергеичу, – что может быть радостнее? «Пушкинского» в Строцеве (если уж отыскивать в его стихах проблески традиции) – способность осветить действительность путём смены «полярностей»: с плюса на минус. Неприкаянность – в радость. Быть бродягой отлично, столько новых людей можно увидеть, столько неожиданностей дарит жизнь. Сладок хлеб, на который ты не рассчитывал, и прозрачна вода доверия.


У «кочевого» - обострённое и глубокое ощущение собственного «я». Во-первых, оно постоянно подвергается испытанию – воздействию меняющихся обстоятельств, метаморфозам встреч и разлук. Поэт переживает перманентный кризис индентичности: «кто я?». В своём кружке – ты царь и бог, но потом ты приезжаешь в незнакомый город или просто оказываешься на чужой улице, а там ты кто? И второе: собственное хрупкое «я» для «кочевого» поэта – единственная точка опоры, своя планета, которую он носит на хребте как улитка домик. Но это вовсе не означает его гипертрофированности. У иных авторов в неприкаянном «кочевом» состоянии «я» обретает повышенную пластичность и способность к растворению.


Недаром, кстати, тончайшим интерпретатором стихотворений Строцева стала Елена Фролова, – тоже «кочевой» музыкант и певица (два её ранних альбома так и назывались: «Бродяга» и «Светлый праздник бездомности»). Переезды, частые гастроли по России и Европе, перемещения с места на место, видимо, подсказали ей метафору для сценического воплощения своего музыкального творчества. Каждый концерт Фролова строит как путешествие по пространству образов и размышлений конкретного автора.


Вот и выходит, что «кочевой» поэт в наши дни ближе к источнику творчества – кризису, «выпадению из гнезда», утрате жизненного равновесия. Укорениться среди московских поэтов – всё равно, что быть «сыном генерала» или «дочкой профессора», или чадом знаменитого артиста. Обрекает на некоторую стёртость личных черт. Принадлежность к касте, цеху, клану потихоньку съедает индивидуальность… Возникает когорта близких, похожих, находящихся в одной и той же социальной и культурной ситуации, в одном и том же контексте, слушающих друг друга, обречённых улавливать из воздуха одни и те же цитаты и культурные параллели.


На вечере, посвящённом выходу книги, почти каждый поэт, выходя к микрофону, читал полюбившиеся ему стихи Строцева, а затем свои. Нередко авторы, представляя своё, говорили: «Я почитаю такое-то из Димы, а потом из себя». Это характерное «почитаю из себя» сразу напомнило о значимости самоощущения и самосознания в поэтическом пространстве. Когда авторское «я» не перерастает рамок индивидуальности, остаётся плавать на мелководье личных чувств и событий, оно не способно сыграть роль «проводника» для читателя. А само по себе любопытство к чужому опыту и особенностям частных переживаний не слишком долговечно… Если же автор добирается до глубины субъективности, до бессознательного сближения с источником лиризма, то он из материала сугубо личного рождает произведение не о своей любви, а о природе любви как таковой.


Ситуация, характерная для классического стиха: субъективность автора размыкается, принимая в себя субъективность почти любого читателя. Первое лицо в поэзии – не знак принадлежности душевных открытий и переживаний персонально себе, а возможность отождествления для читающего. Другой близкий путь – то, что происходит в строцевских стихах, когда авторское «я» растворяется в моменте удивления, перестаёт ощущать себя чем-то отдельным от мира. Однако сам мир у Строцева настолько странен и пересоздан заново, что видно: субъективность не ушла из него, а, наоборот, насытила его собой, природнила, сделала изначально безличный мир насквозь персональным.


Андрей Тавров, главный редактор поэтической серии «Русский Гулливер», говорил на вечере, что издательство привлекают авторы, пишущие в традиции «священного безумия», то есть способные перерасти рамки индивидуальности и стать выразителями надличного смысла. Так что выход первой российской книги Дмитрия Строцева именно в этом издательстве неслучаен.


Строцев для Москвы – глоток родниковой воды, кислород… Из переехавших в столицу авторов многие давно ассимилировались и тоже стали «московскими поэтами». Но Строцев не ассимилируется, несмотря на частые приезды. Он, похоже, осознал масштаб богатства за своей спиной – родину Вениамина Блаженного и «минской поэтической школы». Дмитрий Кузьмин на вечере говорил о нём как о полпреде Белоруссии в российской поэзии, хотя Строцев всегда писал и пишет только на русском языке, не отторжим от истории русского стиха. И вся его белорусскость, та главная точка, где заметно и явно его отличие от «московских», – в неравнодушии к социальным вопросам, в жажде высказаться там, где все другие предпочитают помалкивать (Грузия, события в собственной стране).


А в остальном нет и следа никакой местной принадлежности. Поэт как гражданин мира? Нет, глубже… Как тот, кто способен открывать душевную географию, - осваивать и создавать карты для тех пространств, что живут внутри нас и оказываются подлинным местом действия. У Строцева зачастую это – небо:


Я, выйдя в небеса,
Увидел в небе сад.
Как мне теперь назад
Вернуть мои глаза?

. . . . . . . . . . . . . .

хорошо стоять вдоль неба
хорошо стоять вдоль сада
никуда стоять нелепо
ни за чем стоять не надо


Небо – не только символ одухотворённости и полёта. Небо – пустота, необихоженность, источник гроз и бурь. Небо «ничейное», там никому не бывает уютно… Никто не ощутит в его безликих пространствах своего преимущества или превосходства. Недавно где-то прочла: одна иностранка рассказывала, что в России ей всё время было не по себе, - «уж очень там много неба».


Строцев – редкий поэт, который чувствует себя в поднебесье как дома. Подсказка, как к этому прийти, давно дана: «строить дом не на песке, а на камне». Опираться на воздух. Камни и воздух – из самых устойчивых строцевских образов и метафор. Воздух, небо можно, оказывается, отыскать и под камнями (как в стихотворении Строцева «В подземелье на тёмном полу моя белая мама сидит…»). Воздух в его стихах плодоносит как камень-земля и одаряет такой же надёжностью.


UPD:

Фотографии с вечера и аудиозапись выложены вот здесь.