ПОЭЗИЯ КАК ЗРЕЛИЩЕ

Забрела на скромное мероприятие под несколько претенциозным названием. Настолько громким, что я даже его процитирую:


ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОГО И ХУДОЖЕСТВЕННОГО АВАНГАРДА «ДРУГОЕ ПОЛУШАРИЕ» И МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ ЗАУМИ

ПРЕДСТАВЛЯЮТ


«ЛАПА АЗОРА: ONLY SOUND»

Вечер Sound Poetry и Video Art в рамках Четвертого ежегодного фестивального цикла звуковой, комбинаторной и экспериментальной поэзии «Лапа Азора».


От знакомства с «голосовой поэзией» московского извода впечатление осталось настолько задумчивое, что моя реплика должна бы называться «Заметки Постороннего», то бишь чужака и невежды, несведущего ни в жанре, ни в его истории, а, как всегда, привыкшего опираться лишь на шесть обычных человеческих чувств (включая интуицию, шестое) и, по возможности, здравый смысл.


Прежде всего, на том вечере не удалось уловить никаких критериев. Хотя именно это и заинтриговало поначалу… Сразу стало интересно, что делает звуковые и голосовые экзерсисы выступающих именно поэзией. Где граница, после которой прерывистое звучание чьего-то голоса перерастает театральность, имитацию шаманских ритмов и пения, и становится проявлением поэтического восприятия – если не мира, то хотя бы речи.


Каждое выступление было на свой лад весьма выразительным. Например, всё, что проделал Герман Лукомников, запросто можно счесть отличным театральным этюдом (когда-то довелось играть в театральной студии, и что такое этюд и какими они бывают, я всё ещё неплохо помню). А замечательные и звучные голосовые рулады Веры Сажиной ассоциировались с этнической музыкой. Их мощь и красота влияли просто гипнотически. Да и само выступление было костюмированным, с необходимыми шаману аксессуарами. Но это был чистый звук, явление природы, что-то вроде «ревёт ли ветр в лесу глухом…».


Чуток приоткрылась для меня дверца в жанр благодаря Сергею Бирюкову, поразившему своей собранностью на сцене, цепкостью и энергетикой. Что-то стало смутно угадываться и пониматься – при взгляде на этого ловца созвучий и звуковых рифм, скульптора ритма. Казалось, он прямо на лету формирует звуковой каркас, как бывает, когда идёшь по улице, а из разнородных, хаотичных шумов, вдруг рождается странная, диковатая музыка города. Только его выступление было слишком недолгим – я просто не успела достаточно вслышаться… Но ведь так тоже бывает на городской улице, когда увидев издалека знакомого и заторопившись вслед за ним, мгновенно теряешь силуэт в толпе.


Но это я всё к тому, чтобы посетовать на собственную ограниченность… Мне сложно признать поэзией то, что лишено цельности. То, что может начаться с любого места и в любой точке закончиться, - и ничего не изменится от того, где оно завязалось, а где оборвалось. Звуки, которые метались по клубной комнате «Улицы ОГИ», бывали красивыми и впечатляющими, пугающими или мелодичными, но больше всего напоминали листву, гонимую ветром. За окнами как раз начиналась пора листопада… Скрученные пожелтелые листочки прибивало к бордюру, мотало спиралькой, а потом они вдруг взвихрялись под ногами и рассыпались фонтанчиком.


Так и некоторые выступления своей непривязанностью к какому-либо сюжету и смыслу напоминали прихотливые перепады московской погоды. Под сюжетом я вовсе не имею в виду нечто овнешнённое: из пункта А в пункт В… Но обычно в стихах есть некая сквозная линия, придающая цельность высказыванию, раскрывающая его насущность и внутреннюю необходимость. Собственно, работа читателя/слушателя зачастую в том и состоит, чтобы от простого внимания перейти к про-зреванию, к самостоятельному открытию того внутреннего сюжета, который стал истоком стихотворения.


Увы, но весь вечер мне трудно было избавиться от круживших внутри заунывных вопросов: зачем это нужно? Что это даёт кому угодно – хоть слушателю, хоть самому автору? И что изменится, если взвыть, проскрипеть или взметнуться голосом не так, а эдак? Ведь общее впечатление «выразительности» всё равно не убудет, раз исполнитель (поэт-голосовик) играет семантическими и звуковыми контрастами. Где контрасты, там, считай, и выразительность…


Но потом я дождалась того, ради чего приходила, – выступления Дмитрия Строцева. И он как-то сразу, вольно или невольно, привнёс смысл в происходящее. Время/пространство вечера стало на глазах оформляться, обретать значение. Строцев рассказал историю своих отношений с песней и пением, из которой потом проросла его авторская манера «танцевать» стихотворения. На следующий день я полвечера слушала, как Дима читает и поёт стихи (на диске «Хроника пикирующего авиатора»), и поняла, что они никогда не смогли бы стать настоящей «правильной» песней, – их внутренний центр в другом месте. Точнее центров у него много внутри одного стиха: исходной точкой прорастания сюжета у Строцева может стать слово, отношения между словами, встреча контрастных интонаций в одной строке. Звуковое протанцовывание обнажает для слушателя именно эти моменты встречи, границы, определяющие форму конкретного стиха.


Строцевское выступление показало – в очередной раз – общие корни звучащего стиха и пения. Но одновременно обнажило их радикальное несовпадение – то, что песня иначе центрирована внутри человеческого тела (а, значит, и сознания!), чем стихотворение. Тело совсем иначе живёт у поющего, в сравнении с читающим – или даже танцующим – стихи.


Однако это стало слышно именно потому, что Строцев начал читать СТИХИ, - настоящие стихи. И тогда проступила некая ключевая проблема таких вот вечеров и фестивалей «голосовой поэзии». Одно дело – выходит на сцену некто и «звучит». Это не стихотворение звучит, а NN, известный в мире «голосовой поэзии» своей манерой исполнения, своим способом звучать и сцеплять слова, своей специфической ритмикой. Но для слушателя-то ценность происходящего ведь не в NN… Что мне до чьей-то манеры?


Совсем другая история, когда звучат сами стихи, а не их автор. Впрочем, если они существуют, то действуют на читателя в любой форме, - хоть с листа, хоть с голоса. На том вечере мне не хватило именно стихов, - заумных, каких угодно, но стихов, которые становятся самостоятельными живыми существами.


А когда слушаешь Строцева, понимаешь, наконец, зачем всё это нужно. Почему стихи стоит – если хочется – пропевать, протанцовывать. Одушевлять. У Димы в момент пропевания стих превращается в человечка с руками, ногами, проступает и делается явным тело стихотворения. Вот, пожалуй, мой скромный персональный критерий. Он выработался интуитивно в течение того вечера: чтобы издать голос, нужно сначала обрести тело. Голос пробивается изнутри тела, как родник или ручей из-под земли. А отрываясь от тела, он теряет и смысл…


И тут, кстати, сразу стало заметно важное отличие между прежними строцевскими песнопениями 10-15-летней давности (к примеру, с диска «Хроника пикирующего авиатора») и теперешними стиховыми танцами. Раньше Димин голос всё-время рвался куда-то вверх, скакал и подпрыгивал, словно камушек, который поддали ногой. Что, собственно, с успехом отрефлексировал и сам автор:


я хочу быть хорошим
очень хорошим
лучше всех

но я в небо подброшен
кем-то подброшен
жопой вверх


Теперь, когда Строцев танцует стихотворение, его голос не рвётся вверх, а растёт из глубины, из паузы, из точки низа, из центра тела – своего и стихотворного. Опора на телесность и придаёт стиху цельность, помогает ему воплотиться в реальность, помогает пройти путь.


Потребность поэтов и культуртрегеров превратить поэзию в зрелище вполне понятна. Хотя бы потому, что в наше время все бессознательно ищут именно этого – «Хлеба и зрелищ!». Сама по себе голосовая поэзия, как я понимаю, – почтенный жанр. В мире много лет проводятся фестивали. Эксперименты со звуком, с заумью, имеют уже более, чем столетнюю историю. Однако на московском вечере «голосовой поэзии» ощущение случайности и необязательности осталось почти от всего, что удалось услышать.


Это я не к тому, что поэту не надо звучать, вытаскивать на поверхность, гипертрофировать, укрупнять звуковую сторону стиха. Понимаю ценность этого направления как поэтической лаборатории, пространства для эксперимента со звуком. Может быть, оно особенно ценно как некая антитеза «традиционной поэзии» с её овнешнённым сюжетом и материализованным субъектом речи.


Главный смысл, ради чего стоит укрупнить, сделать слышимой звучащую сторону стиха, – сдвиг восприятия. Но парадоксальным образом гипертрофия звука как раз и демонстрирует утрату основы: если нет самого стиха, то нечего и некуда смещать. Можно вышивать голосом уникальные узоры, но где ткань, по которой кладется вышивка?


Почему для меня проводником к сердцевине стиха стал именно сюжет, объяснить нетрудно… Сюжет – это путь, который проходит человеческое восприятие (совокупное – самого автора вместе с читателем). То есть всё-таки из пункта А в пункт Б вышел кто-то. И зачем-то. А уже что именно с ним происходит на этом пути – отдельная история… «Кто-то» может быть и не человеком, а созвучием. И тогда сюжет обернётся внезапной встречей звуковых рифм, далеко разнесённых в обыденной речи слов и значений. В хорошем стихотворении они обнимают друг друга, словно концентрические кольца на стволе дерева, сплавляясь воедино: есть эмоциональный сюжет, есть событийный, есть звуковой. Пусть в эпицентре стиха окажется не человек, а корень слова, но он всё-таки и есть «герой» сюжета, – некий источник смысловой, интонационной субъективности. Точка преображения.


Суть всякого сюжета – трансформация. Превращение воды в вино. Входишь одним, выходишь другим. Если ничего не произошло со слушателем (не говоря об авторе), то тогда зачем всё это было?