Татьяна Алексеева (tania_al) wrote,
Татьяна Алексеева
tania_al

ВЛАДИМИР КАДЕНКО

Была на квартирнике киевлянина Владимира Каденко, редкого гостя в Москве. Услышала его стихи, песни и его самого – первый раз. Поначалу думала, что вообще ничего не смогу о нём рассказать: слишком уж большой диапазон возможностей у этого автора…


Человек, вместивший в себя целый мир, - как его описать? Образованность – не напоказ, но с каждым словом подозреваешь, а потом и убеждаешься, что она поистине энциклопедическая. А когда литератор ощущает себя свободно не только в русской классической литературе, но и во французской, польской, немецкой… Когда с лёгкостью стилизует хоть народную песню (украинскую или грузинскую – всё едино), хоть старинный русский романс… Да ещё он, помимо того, что поэт и автор песен, – драматург, прозаик, историк, переводчик (не только стихов и пьес, но и теологических трудов)… Тут уж совсем теряешься от такого масштаба личности и дара.


Что это – пушкинский протеизм, артистизм духа? Или, переводя на язык Достоевского, «всемирная отзывчивость», большая степень восприимчивости к национальным особенностям и «образам мира»?


Автор по национальности – украинец, но очевидно, что корни его – в русской классической литературе, в том едином и глубинном её ядре, которое ещё даже не расщепилось на «пушкинскую» и «гоголевскую» линии. Но если рассматривать именно в этой традиционной системе координат: «Пушкин – Лермонтов – Гоголь», то Владимир Каденко несомненно продолжает пушкинскую традицию. И вот почему (не вообще «почему», а почему мне так кажется)…


Да, первоначально в его стихах/песнях/размышлениях поражает именно пластичность, блестящее стилизаторство, способность перевоплотиться и породить даже не личный, а национальный «образ мира», как, например, в «Украинской песне»:


***


Что пропал ты, мой кобзарю, чего не играешь?
Ой откликнись, отзовися, где ты пропадаешь,
Что не слышно звонких песен между козаками?
Выйдешь в люди, людей спросишь — разведут руками.


Только ветер встрепенётся, да калину тронет...
Под скалою кременною козака хоронят.
Там товарищи поставят крест над сиротою,
А от холода укроют тяжелой плитою.


А как ветер поднимался по-над полем,
А как ветер поднимался по-над полем,
А как ветер поднимался да с травою заплетался,
Собирался на чужбину старый ворон.


—Ты почто родную землю покидаешь?
Ты почто родную землю покидаешь?
—Ты прости, земля родная: козака я провожаю,
Мы за счастьем на чужбину улетаем.


— Что ж оставите, ребята, в Украине?
Что ж оставите, ребята, в Украине?
— Мы оставим в Украине вольну молодость и радость,
Да семью оставим нынче в домовине.


— А какое ж, хлопцы, счастье за Дунаем?
А какое ж, хлопцы, счастье за Дунаем?
А такое, братцы, счастье: пуля в сердце да ненастье...
А другого про чужбину я не знаю.


— Что же скажешь мне, козаче, на прощанье?
Что же скажешь мне, козаче, на прощанье?
— Были б песни огневые да товарищи живые —
Я б за счастьем на чужбину не подался...
...............................



Или в военной «Песне 1814 года»:


.............................

Ой, загрустил драгун молодой,
Бедный, повесил голову,
И запросился драгун домой
У генерала Ермолова.


— Ох, да уж Ваше сиятельство,
Свет Алексей Петрович-то,
Нашей солдатской кровушки,
Аль не довольно ли пролито?


И набежала тогда слеза
Да на глаза генеральские,
И удалой генерал приказал,
Чтоб все домой собиралися.
......................



Но, разумеется, все эти национальные мотивы и образы, пропущены, через личное восприятие, светят отраженным светом, - как в стихотворении «К немецкой речи»:


***


Печалью не отмечен ни лютеранский ум,
Ни звук немецкой речи, ни рощ вестфальских шум.
Над Мозелем и Майном, раздавленный стократ,
Согрет огнём случайным лучистый виноград.


Высокие бутыли да музыка твоя
Едва ли приоткрыли нам тайны бытия.
Мы сквозь бокал хрустальный в какую даль - Бог весть! -
Глядим сентиментально, как подобает здесь.


Не спросим, как живёте, не влюбимся сполна.
Над Гофманом и Гёте густеет пелена.
А ты не знаешь горя, особенно весной...
Старинная история - doch bleibt sie immer neu.



Протеизм, легко вспыхивающие отблески и отражения, природнённость «чужого» - не единственный знак принадлежности Владимира Каденко к пушкинской традиции. Не менее весомой и явной приметой для меня стало пронизавшее его стихи отношение приятия и доброжелательного интереса ко всему, с чем сталкивает жизнь… Мир у Каденко озарён изначальным благоволением Всевышнего ко всему живому: «И увидел Бог, что это хорошо…» (Быт., 1; 12-25). Человеческая боль, ошибки, непонимание, нелепости, даром потерянное время или даже неизбежные «грехи» (помянутые в одной из песен) растворяются в этом свете любви и приятия, в ясности и незыблемости прощающего взгляда.


Недаром метафора света, свечение, всевозможные блики, отсветы, падающие лучи, так часто встречаются в стихах и песнях Каденко:


...................
Стекла инеем подёрнуты
В затемнённом этом доме.
Ты из сумерек, из темноты
Входишь, света невесомей.
Перед памятью беспечною
К изголовью наклоняясь,
Точно юностью подсвечена,
Как закат вечером,
К небесам летишь доверчиво,
Ни на шаг не отдаляясь.



Такое впечатление, что гнев или раздражённость, или отторжение чего-либо начисто отсутствуют в поэзии Владимира Каденко. В этом смысле очень характерны стихи, посвященных Бургундии (там и написанные), и обращенные к бургундцам, предавшим Жанну Д’Арк:


***


Бургундцы, вы предали Жанну,
И предали Жанну огню…
Но я сокрушаться не стану,
Бургундцы, я вас не виню.


Прощенным всего-то и надо:
Красивую сказку сложить
И в храме среди винограда
Печальные мессы служить.


Да сбудется праздник весенний,
Пройдет, по дорогам пыля,
И пламенный след воскресенья
Уронит рассвет на поля.


Да сбудется тверди дрожанье,
И бледный прошествует конь…
Ну что бы мы знали о Жанне,
Когда бы не этот огонь?



Не то, чтобы в стихах Владимира Каденко совсем нет отторжения – тогда не удалось бы ни движение к новому, ни развитие, ни взращивание «своего»… Но отторжение принимает форму прощания, отпускания - лёгкого и безгневного, всего, что стало чуждым. А в личных, человеческих отношениях оно окрашено и улыбкой, терпеливым юмором, - как в песне «Обещанье Рождества»:


***


Вот и снег закружил над оврагами,
И осин прогорели костры.
И зима с чёрно-белыми флагами
Обошла проходные дворы.


То ли улицы стали свободнее
И дома изменились в лице,
То ли просто следы прошлогодние
Замело на высоком крыльце.


Лёд звенит как хрустальные туфульки
И рябины расплёсканы в кровь.
Двадцать лет я смотрел, как по капельке
День за днём замерзает любовь.


Не пробьётся ячменное зернышко
И нес крипнет железная дверь.
Если ты не была моей Золушкой,
Не рассказывай сказки теперь…


Всё еще придет,
всё переменится, но только не сегодня.
Вот и Новый год
Гудит метелью, рассыпая торжества.
Что с него возьмёшь,
Когда пушистый этот праздник новогодний
Тем-то и хорош,
Что это только - обещанье Рождества…



На квартирнике Владимир Каденко говорил, что у него всё чаще стали рождаться песни в стилистике 1950-х гг., - в духе старого, советского чёрно-белого кино, когда порой и фильмы забывались, казались со временем смешными, уходили, а лирические песни, окрашенные юмором, оставались на десятилетия… Кстати песня «Обещание Рождества» мелодически тоже решена в стиле черно-белых 1950-х или самого начала 1960-х гг. Думаю, для этого периода – тех песен и тех фильмов – тоже очень характерна атмосфера приятия и способности преобразить улыбкой, любящим взглядом всяческие «недостатки повседневности»; а вместо погружения в свои болезненные чувства – стремление утешить собеседника или того, с кем расходишься, либо совсем расстаёшься…



«Полюс», противоположный чистой лирике, у Каденко представляют песни комические, пародийные, хулиганские. Но стилизаторство и тут смягчает удар, помещает насмешку в культурный контекст, отводит стрелу от живого… Рука, оберегающая и отводящая угрозу, благая осторожность – это то, что всё время слышится в стихах и песнях Владимира Каденко.



Отторжение и прощание с тем, что уходит, неизбежность умирания – отношений, людей, событий – всё это порождает в песнях Каденко пушкинскую «светлую печаль», и она сквозит повсюду. Может, поэтому один из самых частых мотивов у Каденко – осень, падающая листва (да и вообще – сезонные перемены). Облака и туман. Тающий снег. Дождь, умывающий землю… Всё исчезает на глазах. Не удержишь, не остановишь…



«Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдёт.
Что пройдёт, то будет мило…»


– эти строки Пушкина, на мой взгляд, могли бы стать эпиграфом ко всему творчеству Владимира Каденко. Они определяют и эмоциональный рисунок, и стиль многих его произведений – именно в их личной, авторской сердцевине, в том, что не стилизуемо.



Но есть и ещё одна особенность лирики Каденко, подтверждающая живое продолжение им пушкинской линии. Лирический герой Каденко редко говорит от лица «я» - о себе и про себя. Стихи и песни Владимира чаще всего звучат из состояния «мы». Но не коллективного «мы», а личностного. «Мы» - это ты да я, да «мы с тобой»… Два любящих или два близких друга. «Я» звучит лишь одновременно с «Ты».



***


Помнишь, как червонным золотом
Вышивал проспект Литейный,
Мелко каплями исколоты,
Листья легкие летели?..
Давней осенью оплавлены
Наши взгляды, наши лица,
Все трамваи в парк отправлены,
А в конце, на кольце,
Словно школьники, стояли мы
И не смели объясниться.


Цену сами мы назначили -
Так кого ж призвать к ответу?
Видишь: вьюгою подхвачены
Годы, что легли на ветер...
Как же нам в часы нежданные
Сил хватило улыбнуться? -
Будто знали всё заранее
Я и ты, ты и я,
Выдыхали: "До свидания!" -
Но надеялись вернуться.


Или:

..........................
Всё равно, воспарив над утратами,
Над каким-то далеким огнем,
Станем мы без вины виноватыми
И объятья навек разомкнем.


Пусть негромко из рая безбрежного
Нас ласкают друзей голоса…
Но простишь ли ты ангела снежного,
Что меня унесёт в небеса.



Или, например, стихотворение, посвящённое Владимиру Ланцбергу:


.........................
Боль распечатай, украдкой открой
Неба пустой конверт.
Целого века не хватит порой,
Чтоб сочинить ответ.


Меркнут слова, промокают листы:
Слезы твои – вода.
Если надежда разводит мосты –
Это не навсегда.
......................



Характерная и, на первый взгляд, архаичная черта в стиха Каденко – обращения в духе: «милый друг», «мой друг».

.......................
Верти, верти веретено,
И эту ночь и эту муть...
Мой друг, за нас все решено:
Что выбирать, коль выбран путь?


..........................
Милый друг, пускай твою тревожит грудь
Облаков небесная печаль,
Да хранит тебя и твой пресветлый путь
Мой певец, мой ангел - нахтигаль.



Эту способность высказаться изнутри единства, из переживания совместности, я и имела в виду как еще один знак принадлежности к пушкинской традиции:


«Мой первый друг, мой друг бесценный…»
«Куда бы нас не бросила судьбина,
И счастие куда б не привело, -
Всё те же мы: нам целый мир чужбина,
Отечество нам - ….»


Впрочем, у Каденко «мой друг» в стихах - это всё чаще не товарищ юности, а любимая жена. И даже последняя книга стихов посвящена «моей жене и другу». На квартирнике Владимир много говорил о ней. И даже не то, что говорил, а просто она везде светилась – в упоминаниях, в посвящениях, в рассказах о совместных выступлениях, в песне на её стихи, в выражении его лица и интонациях… Даже сон нам рассказал, который увидел накануне свадьбы.


И как-то выходило из всех его упоминаний и рассказов, что эта, такая поздняя и с таким трудом воплотившаяся любовь, одарила его стихи песни светом подлинности. А всё преодолённое стало реальной ценой, заплаченной за право именно так писать и петь о любви – доверчиво и открыто, с предельной нежностью и без ложного стыда, без страха за собственную и её уязвимость…


РОМАНС


Как туман в январе открывает случайно
Из-под снега клочок прошлогодней травы,
Может фраза одна, как нежданная тайна,
Приоткрыть уголок синевы.


Я любовь для разлуки открыл понемногу,
Я стихи отворил неразумным речам,
Научился в тревоге глядеть на дорогу
И напрасный огонь зажигать по ночам.


К нам идут холода чередой осторожной,
Застывает январь над травою в снегу.
Я люблю тебя так, как любить невозможно.
Я поверить себе не могу.



«Я стихи отворил неразумным речам…» – как раз одна из причин сильного эмоционального воздействия этих стихов (на меня, по крайней мере), при всей их кажущейся легкости и изяществе.


Если судить по квартирнику, может показаться, что «ядром» творчества Каденко стала, в итоге, именно любовная лирика, - даже больше, чем вдохновенное стилизаторство… Это и так, и не так одновременно. Чем больше вчитываешься и узнаёшь о Каденко, тем очевиднее, что любовь определяет его жизнь тотально. Не только любовь к конкретной женщине, но и к разным городам, странам, языкам и культурам… Исходя из личного, внутреннего источника, она постепенно вовлекает в свою орбиту, пересоздаёт и окрашивает всё, с чем поэт встречается в жизни.



То, что в глазах Владимира Каденко именно любовь – единственный источник творчества, подтвердила для меня его заметка о Пущине и «Татьяне Лариной» (Наталии Дмитриевне Фонвизиной, ставшей женой Ивана Пущина):


«… Никакие внешние косвенные обстоятельства - будь то эпоха, общественное мнение, свобода слова, освобождение крестьянства - самих произведений не создают. Просто, в один прекрасный день к письменному столу подходит человек и заключает свое сердце и мысли в слова и строчки, а пустовавшие до поры листы постепенно превращаются в рукопись.


И если нет внутреннего равновесия в душе, если не чувствует автор необходимости собственного труда, если не пропитана каждая фраза любовью, не только прошедшей, но и нынешней - ничего путного из этого писания не выйдет, как бы ни старалась эпоха, как бы того ни желала история…».


Но о пушкинской традиции в стихах Владимира Каденко вряд ли можно было бы говорить в полной мере, если бы они не отразили один известный евангельский мотив – «изгнание торгующих из храма». Лёгкость, приятие, примирение, – да, разумеется, если речь идёт о конкретных людях, их нелепостях и ограничениях… Но оборотная сторона сюжета – вопрос об иерархии ценностей, о сохранении – или восстановлении – первоисточника духа и творчества.


«С того самого мгновения, когда в морозном февральском воздухе у Черной Речки прогремел роковой выстрел дуэльного пистолета, русская словесность пытается искупить кровь Пушкина» - пишет В.Каденко в той же заметке.
Примером такого действия в поэзии, когда стихотворение приобретает эффект «выстрела» (ответного – в контексте разговора о Пушкине), на мой взгляд, может быть замечательный сонет Владимира Каденко:


***


Поэтами забыт высокий слог.
Как прежде, власть беспечна и бесстыдна.
Любовь – мертва. Офелия – фригидна,
И пьяный принц не помнит монолог.


Мой пастырь прав, но проповедь – обидна…
Неузнанный, запнувшись о порог,
Пустую церковь покидает Бог.
Народ ослеп – и это очевидно.


Когда бичует истину молва,
Когда бездарность царствует открыто,
Кому нужны негромкие слова?


Не тает снег, но улица размыта…
Весна надежд, испачкав кружева,
Застыла у разбитого корыта.



Пожалуй, одна из главных примет настоящего поэта для меня, – то, что его проза так же сладка, как стихи. Сладка не в современном пошловатом и гастрономическом смысле «вкусности», а в библейском. Как сказано в Псалмах: «Заповеди твои слаще сотов и капель мёда…», - при том, что они горьки.


Такой неомрачаемой сладости, радующей душу, для меня полны и все прозаические размышления Владимира Каденко. Особенно те, в которых он добирается до источника собственного многостороннего творчества:


«В этой причастности к смерти, и, пожалуй, в этой невозможности до конца искупить вину и позор России, России, разбросанной сегодня по всему миру, - вечное продолжение Пушкина. Его поэзия и его земная жизнь, прерванная в расцвете, его память и его слава длятся в том лучшем, в том самом возвышенном, что могло и еще сможет открыть русское слово. А попытки слова может простить только время».


----------------------------------------------
Стихи В.Каденко можно почитать здесь и вот здесь.
Tags: Каденко, барды, эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments