Татьяна Алексеева (tania_al) wrote,
Татьяна Алексеева
tania_al

«ГРУША-08» глазами новичка. Часть 4.

Парадокс, но именно на фестивале, при огромном скоплении народа, особенно ярко видна разобщенность и раздробленность как самого народа, так и множества «мирков», из которых состоит современная авторская песня. Единого, полнокровного, противоречивого и цельного мира больше не существует… Он раскололся на личные «мирки».


И виноватых тут, разумеется, нет. Просто именно так – во фрагментах – и протекает наша теперешняя жизнь. Можно годами жить на своём острове и ничего не знать о соседнем, считать, что земля заканчивается за ближайшим лесом, а за рекой если и живут люди, то исключительно «с песьими головами» (как когда-то писал А.Н.Островский). И это при том, что «всемирная паутина», казалось бы отменяет все границы… Но и в сети, насколько я могу судить по опыту, многие очень быстро начинают сбиваться в стайки, сообщества, создавать локальные «островки».


Если в 1960-70-е гг. авторская песня кого-то и объединяла, а «святцы» из выдающихся бардов были у всех примерно одинаковыми (или близкими), то сейчас у каждой группки, у каждого костра – свои предпочтения. Это хорошо видно и в городе, где, приходя на концерт любимого автора-исполнителя (- лей) обнаруживаешь там, как правило, одни и те же лица. Думаю, что возле каждого мало-мальски интересного барда (ансамбля, творческого проекта) нынче собирается «свой круг», который, в итоге, всё больше начинает подпитываться самим ощущением «свойности». А значит – устойчивой принадлежности и хоть какой-то идентификации: это – мое, я – это я. То ли социальные бури нас всех так доконали, что у большинства любителей песенного жанра души просят исключительно предсказуемости и понятности. То ли таким парадоксальным образом, выбираясь на свой персональный «необитаемый остров», человек противопоставляет себя толпе (которая слушает нечто массовое и попсовое).


Одним словом, фестивальный лагерь состоял из множества «островков» - вполне самодостаточных лагерей, как улей из сот. И во многих из них сидели и пели (или слушали) что-то своё, слабо интересуясь происходящим на эстрадах. Главное отличие от тех же 1970-х, которое бросалось в глаза, - отсутствие неоспоримых «персон» (с точки зрения публики). Не в том дело, что, будто бы, не приехали на фестиваль по-настоящему известные поэты и барды… А в том, что «известность» и «нравственный авторитет» теперь совсем перестали быть связаны – в сознании слушателей. Популярность в наши дни, скорее, - синоним скандальности, а нравственные авторитеты проживают в такой тишине и незримости, что имена их новоявленной публике попросту неизвестны. Как сформулировал этот парадокс незримости еще Пушкин,


Воды глубокие
Плавно текут.
Люди премудрые
Тихо живут.



И вот тут встаёт очередной вопрос: а способна ли авторская песня выжить как жанр, если барды в глазах слушателей не являются авторитетными личностями? То есть не впечатляют, не воздействуют на публику именно своей личностью как таковой, - умом, силой духа, внутренней честностью? Ведь если вспомнить «отцов-основателей», там это качество бардовской песни было определяющим… Без колоссального доверия к личности поющего невообразимы концерты Б.Окуджавы, А.Галича или В.Высоцкого. В том смысле, что там доверие слушателей как бы «входит в состав», определяет пути рождения самой песни.


А если всё так, если личности современных авторов-исполнителей уже не могут служить «маяками» для остальных, то что же тогда барду остаётся? Эстетические искания? Упрямая эксплуатация прежних, умирающих на глазах жанровых схем и интонаций «старой» авторской песни? Экстренное вовлечение в авторскую песню джазовых, рокн-роллных и этнических форм – для воодушевления и привлечения публики? Собственно, всё это само по себе никак не вредит нынешней песне, а, скорее, её украшает. И усложнение музыкального рисунка – и впрямь одна из самых устойчивых тенденций… Но как быть с тем, что изначально, на стадии зарождения жанра авторская песня была формой нравственного выбора, а вовсе не эстетическим упражнением, и уж никак не развлечением для широких масс?


Один из путей – или возможных ответов на эти вопросы – мне увиделся в творчестве трех совершенно разных исполнителей, выступавших на Грушинском фестивале 2008 г. Я имею в виду Ольгу Чикину, Сергея Труханова и Антона Яржомбека. Для меня самой, кстати, - немалый парадокс, что песни О.Чикиной и С.Труханова вспомнились в контексте разговора об «авторитетах» и нравственной убедительности песен. При их-то, Чикиной и Труханова, авторской свободе, парадоксальности, постоянной готовности к юмору – и нелюбви к тем самым «авторитетам».


Но именно честность и трезвость взгляда у этих авторов приобрели особый вес. Стали инструментом для поиска и воплощения жизненной философии – в сердцевине своей именно нравственной, глубоко человечной. Голос и сценическая манера Ольги Чикиной кажутся подчеркнуто «актёрскими», потому что каждая её песня – своего рода место встречи, и всегда диалог: между персонажем с его мытарствами – и слушателем, собеседником. Второй участник чикинских песен (чье присутствие как раз и воплощает особый «актерский» голос) обычно бывает персонажу и советчиком, и близким человеком. У героев О.Чикиной жизнь, как правило, не ладится – или распадается. Но в этой своей катастрофе – вымышленной или реальной – они никогда не остаются в одиночестве, без поддержки. И это неожиданным образом возвращает нас к самому истоку авторской песни – к её главной опоре: понимающему собеседнику.


На зрителя здесь начинает воздействовать не «авторитет» личности барда, а авторитет самого мировоззрения – прощающего и приемлющего отношения к людям. При этом человеческие образы и истории воплощаются в чикинских песнях без всякой наивности - с открытыми глазами, с ясным видением, как по-глупому люди губят самих себя… «Свет» и «тьма» в её песнях противостоят друг другу в полную меру. У Чикиной нет и следа «утешительства» времен ранней авторской песни, но есть нечто много более важное и дорогое – со-страдание, со-чувствие. Она часто поёт про то, как «всё плохо» (как минимум – у персонажей её песен). И тут же показывает, как любовь этот раздрызганный мир спасает. Ни чья-то, а твоя собственная, идущая из глубины души. Тут в Олиных песнях проявляется ключевой для авторской песни мотив «учительства», когда бард – вольно или невольно – «подсказывает дорогу». Потому что все её яркие, разные, неповторимые песни объединяет одно: невозможность осудить и отодвинуть от себя на почтительное расстояние никого – даже заведомо «никудышного», нелепого или злого (как в «Марусе»).


Ольга Чикина и Сергей Труханов очень много выступали на Грушинском фестивале именно вместе – и как представители общего проекта «На собаках», и как партнеры по сцене (Труханов замечательно аккомпанировал Чикиной). Но мне кажется, за сценическим содружеством очень чувствовалась и творческая близость – некая общность задач, решаемых ими в авторской песне совершенно особенными средствами.


Главное, что меня завораживает в песнях и сценическом образе Сергея Труханова, – баланс света и темноты, знания и не-знания, иронии и тепла, молчания и открытости. В недрах этого тончайшего «баланса» всё время что-то рождается – какой-то особый взгляд на мир, который никогда не бывает высказан до конца (учитывая еще и немногословность самого Сергея на концертах). Но эта его немногословность очень точна, поразительно уместна, потому что в песнях Труханова слушателей «ведет по пустыне» и учит именно вечная недосказанность… Принципиальная невыразимость мысли и чувства – в своей глубине. Хотя сам сценический образ Сергея очень созвучен классической авторской песне, - в том смысле, что Труханов на сцене абсолютно уникален, личностен, персонален (как и Чикина). Его голос, тембр, манера держаться, ум и обаяние – все собирается в конкретный и неповторимый образ, имеющий имя: «Сергей Труханов». И это, как ни удивительно, напоминает о временах изначальной авторской песни, когда каждый песенный мир имел своё имя, сопряженное не только с поэзией, но и с тембром голоса, чертами лица, походкой: «Окуджава», «Высоцкий», «Визбор»…


На трухановских концертах личность автора-исполнителя оказывается «проводником» некой жизненной философии. Но при этом она не растворена в стиле (музыкальном или поэтическом), а, скорее, подчиняет его себе, - как бывает, когда хороший актер перерастает свою роль, оказывается по-человечески крупнее её. И опять парадокс: своего рода аристократизм сценического образа С.Труханова смыкается с «фольклорными» истоками скоморошьего образа, создаваемого О.Чикиной. Их уравнивает отказ от единого «фокуса», от принципа «авторского монолога» (характерного для ранней авторской песни). Право на недосказанность и парадокс, уход от оценок и истолкования реальности…


По сути, многое из этого можно было бы отнести и к творчеству Антона Яржомбека, с той поправкой, что он, прежде всего, - поэт (а не музыкант и артист, как С.Труханов, и не «творец образов», как О.Чикина). Поэтому на концертах его песни обязательно перемежались стихами. Это немного ошарашивало фестивальных зрителей. Но тот, кто способен был всерьез к стихам и песням Антона прислушаться, уже не мог от них и оторваться. К тому же в форме тонкой и глубокой поэзии скрывался внутренне очень простой сюжет – диалога с собой, открывания себя и мира заново, каждый раз – как впервые. Это состояние удивления, опрокидывания в немоту, в чем-то было сродни тому мироощущению, которое просвечивает в песнях О.Чикиной и С.Труханова. Я бы сказала: способность принять как норму - самое необычное. Естественность чуда. А, главное, - неизменная милость: даже не к падшим (по А.С.Пушкину), а к странным, не находящим для себя места.


Пожалуй, здесь виден тот же парадокс, что и с музыкальными и жанровыми поисками «АЗиИ», когда по новой дороге приходишь в прежнее место – к важным и существенным целям. Форма у этих авторов – новая, отчасти театрализованная, во многом ироничная; полемичная в отношении прежних «авторитетов» (стоит хотя бы вспомнить «Солнышко лесное», то есть песню О.Чикиной «Металлика» - про это самое «солнышко»). А цель та же: свобода. Найти или создать пространство, где любой сможет сам с собой – и таким же близким - поговорить о важном, о главном. Почувствовать себя принятым изнутри, поддержанным именно в своей непокорности и неприкаянности. Как собственно и было, в 1960-70-х годах, когда для бесприютного «советского человека» на какой-то момент домом становился лес - и авторская песня.




Продолжение следует, как ни странно…


кросспост в bards_ru


Здесь первая часть, вторая и третья .
Tags: Груша-08, эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment